Чтение онлайн

Гиппократ покачал головой, недовольный своим объяснением.

— Наверное, — сказала Дафна, — ты не был бы Гиппократом, если бы не пытался разобраться даже в этом. Но ведь сейчас мы счастливы. Так будем просто радоваться этому счастью, не стараясь установить его вес, не пробуя измерить его длину и ширину, не подыскивая для него другого названия. А теперь пойдем. Нас давно ждут.

Когда они вошли в дом, солнце уже клонилось к западу, но его косые лучи, пробиваясь сквозь листья пальмы, еще озаряли дворик. Свадебные гости в праздничной одежде радостно приветствовали Гиппократа и Дафну. Подалирий побежал искать Ктесия. Затем Сосандр хлопнул в ладоши, подзывая всех к себе.

— Пиндар, — объявил он, — написал стихи для эпиталамы. Мы споем ее в честь невесты и жениха позже вечером, как полагается по обычаю, но Эврифон тогда уже будет плыть по морю, и поэтому я уговорил Пиндара прочесть ее вам сейчас.

Пиндар, единственный гость, не состоявший в родстве ни с той, ни с другой семьей, начал читать сочиненные им стихи звучным голосом, словно трагический актер. Когда он кончил, Сосандр вытащил откуда-то айву и высоко поднял ее, так чтобы все могли ее видеть. Затем он пустился в пляс, словно Дионис с виноградной гроздью. Он кружился, притопывал и наконец замер перед Дафной в нарочито нелепой позе. Все громко смеялись, и люди на берегу, услышав этот смех, обменялись улыбками и разнесли по городу весть, что свадебный пир Гиппократа уже начался.

— Айва, может быть, и кисловата, — заявил Сосандр, со смехом подавая ее Дафне, — но это плод, полезный для молодых жен. Попробовав ее, они очень долго не могут открыть рта, а какой муж может пожелать большего блаженства? Женам следует съедать по айве на обед и на ужин. Это лучшее лекарство, какое я могу им посоветовать. — Он посмотрел на свою жену с лукавой улыбкой и продолжал: — Говорят, айва помогает от бесплодия. От этой я откусил кусочек, — закончил он и состроил страшную гримасу Ктесию, который смеялся громче всех.

— Поговорил и хватит! — воскликнула его жена.

— Пожалуй, что и так, — согласился Сосандр и вдруг стал серьезным.

Он кивнул Праксифее, которая смеялась вместе с остальными. По этому знаку она села возле Гиппократа. Дафна встала рядом с отцом, и к ней подбежал Ктесий. Сосандр поднял руку, и во дворик вошел старик Ксанфий с горящим светильником. Он улыбнулся Дафне и направился в дальний конец дворика, ко входу в комнату, где по стенам были развешаны кухонные принадлежности, а на украшенном цветами очаге лежала готовая растопка.

В наступившей тишине Дафна услышала шум волн, одна за другой набегающих на берег Коса за стеной дома. Она посмотрела по сторонам, в первый раз почувствовав, что это значит — быть здесь хозяйкой. Она взглянула на отца и поняла, что на душе у него сейчас очень тоскливо. Он придвинулся к ней, а Ктесий еще крепче сжал ее руку. Она поглядела на Сосандра, на его мать и на Гиппократа, такого высокого, сильного и полного жизни. Их взгляды встретились.

Снова заговорил Сосандр.

— Гиппократ и Дафна, сегодня утром на алтаре Аполлона была сожжена ваша брачная жертва. Мы исполнили положенное — Эврифон за свою дочь, а я за своего брата. Перед сожжением мы извлекли желчный пузырь и помолились, чтобы между моим братом и его женой никогда не было никакой горечи. И я от души надеюсь, что сегодня вечером, когда мы споем эпиталаму и Гименей придет снять с невесты покрывало, боги благословят ваш союз.

Наступило молчание. Праксифея поправила новый плащ, который подарил ей Гиппократ, и по ее щеке скатилась слезинка. Но тут Эврифон, откашлявшись, прошел в дальний угол двора и взял светильник из рук старого слуги.

— Ксанфий зажег этот светильник, — сказал он, — от нашего очага в Книде. Он берег огонек всю дорогу до Коса, и вот он здесь — книдский огонь.

Эврифон умолк и прикоснулся пламенем к растопке на очаге. Затем, все еще держа в руке светильник, он выпрямился и отступил в сторону; его лицо оставалось непроницаемым, как всегда. Огонек побежал по камышу, и скоро в очаге уже полыхало веселое пламя. Тогда Эврифон негромко сказал:

— Я зажег для тебя очаг, Дафна, как это должна была сделать твоя мать. Теперь ты жена Гиппократа. Огонь из нашего дома горит в твоем доме. Я отдал Праксифее брачное покрывало твоей матери, и она накинет его на тебя. Я не могу остаться, чтобы проводить тебя в таламус, но я благословляю тебя сам и вместо твоей покойной матери.

Эврифон посмотрел на дочь и умолк. Губы его дрожали. Затем он продолжал:

— Ты жена того, кто учит медицине. Богатой ты не будешь, но я знаю, что ты зато будешь счастлива. Может быть, когда я покину двор царя Пердикки и вернусь на родину, я смогу дать тебе достойное приданое. И — кто знает? — ты, быть может, покажешь мне моего внука или внуков, а я вернусь в Книд и вновь стану учить медицине. Ну а теперь, когда я исполнил обряд и отдал тебя мужу, я хотел бы сделать еще кое-что. Жизнь передается от поколения к поколению. Именно в непрерывности жизни заключен ее смысл. Так же обстоит дело и с медициной: знания и умения должны передаваться дальше. Огонь этого светильника знаменует и преемственность искусства медицины.

По его знаку Ксанфий подал ему смолистый факел. Эврифон зажег его от светильника и отдал светильник Ксанфию, который теперь задул его огонек. Затем, высоко подняв пылающий факел, Эврифон посмотрел на Гиппократа и улыбнулся ему одной из своих редких улыбок.

— Для тебя, Гиппократ, этот факел имеет и другой смысл. Но думай о нем, как об огне нашего искусства, искусства, дошедшего до нас от тех далеких дней, когда Асклепий был еще смертным врачом. При его свете ты изучал медицину здесь под руководством своего отца и некоторое время у нас в Книде. Ты узнал все, чему могли научить тебя асклепиады Карии. Этот факел принадлежит, тебе по праву.

Вернувшись к гостям, Эврифон вставил факел в предназначенное для этого кольцо.

— Ты, Гиппократ, не похож на других — на тех, кому, достаточно учить искусству прошлого. Ты мечтаешь о науке, постигающей природу и жизнь. Ты поставил перед врачами новую цель. Так не теряй мужества, если огонек наших знаний еще слаб, а мрак неизвестного огромен. Храни огонь этого факела и передай его дальше, чтобы он горел вечно.

Когда свадебный пир кончился и по чашам было разлито вино, Пиндар принес лиру и запел гомеровский гимн Аполлону.

«Пусть подадут мне изогнутый лук и любезную лиру,

Когда Пиндар умолк, Эврифон посмотрел на гостей, на Дафну, закутанную в брачное покрывало своей матери, и на Гиппократа в белом плаще жениха. Дафна сидела в ногах его ложа и смотрела на него. Ее обрамленное покрывалом тонкое лицо, прямая линия лба и носа, улыбающиеся губы, нежная шея казались еще красивее.

— Когда я буду далеко, — сказал Эврифон, — все это будет жить в моей памяти. Но прежде, чем я покину вас, мне хотелось бы услышать еще одну песню — песню, которую сочинил дядя Пиндара.

Племянник прославленного поэта с улыбкой взял лиру и запел:

Этим завершилось свадебное торжество. Дафна сняла покрывало, а Гиппократ — белый праздничный плащ, и они вышли на берег, чтобы еще раз увидеть Эврифона. Вскоре мимо них по каналу, направляясь к морю, проплыла македонская триера. Весла ее вздымались и опускались в такт напевной команде кормчего: «Оп-о-оп! Оп-о-оп!» Когда величественный корабль повернул к северу, они увидели на кормовой палубе одинокую фигуру Эврифона, казавшуюся совсем маленькой. Они махали ему, пока триера не скрылась за мысом.