Чтение онлайн

И никакого художественного отклика на это: ни в поэзии, ни в живописи, ни в драматургии. О страданиях евреев от рук нацистов всего предостаточно, это никак нельзя забывать, но о разрушении германских городов ни звука. Мы сами начали, мы получили по заслугам, и на том все кончено. Но американцы были ни в чем не виноваты, американцы никогда не делали ничего плохого, не может быть и речи о том, что случившаяся трагедия стала следствием агрессивной внешней политики и постоянного грубого вмешательства в дела других стран, нет, это никак не связано между собой.

Самое странное в этом было то, что Лотта полностью разделяет эту точку зрения, несмотря на то что она находилась в Нижнем Манхэттене, когда самолеты врезались в башни, и несмотря на то что у нее ребенок, который синеет всякий раз, когда в воздухе появляется пыль. Лотта считает, что достойным ответом на терроризм было бы бесстрашие. Расчистить завалы, погоревать о погибших какое-то время, а затем двигаться дальше. Я поделился этим с Креббсом, и затем мы разговорились об искусстве, о том, как искусство отображало всевозможные ужасы, которые обрушивались на мир, и я сказал, что никогда не ощущал потребности иметь дело с этим аспектом жизни и не делает ли это меня неженкой. Писать маслом, в то время как весь мир объят огнем? И Креббс спросил, какое столетие было в Европе самым страшным до двадцатого века? Четырнадцатое. Чума, черная смерть, скосившая половину населения, опустошительный голод, и тем не менее ни на минуту не прекращались кровопролитные войны. И все же искусство не останавливалось — Джотто, Ван Эйк, ван дер Гус.

— Значит, красота нас спасла? — спросил я. — А я думал, красота осталась в прошлом. Я думал, сейчас главное — восприятие.

— Нет, речь не идет о спасении, как, по-моему, я уже говорил. Хотя лично мне частенько приходят мысли, что Бог, если таковой существует, сдерживается от уничтожения человечества только потому, что мы Ему на потеху создаем красоту. И еще я думаю, что мы, подчиняясь власти красоты, ее восторгу, тем самым спасаемся от безысходного отчаяния, которое привело бы к полному истреблению нашего вида. Вы знакомы с творчеством австрийского поэта Рильке?

Он произнес несколько фраз по-немецки тем напыщенным тоном, каким обычно читают стихи, после чего перевел:

— «Ибо красота является лишь началом ужаса, который мы по-прежнему можем выносить с трудом. И причина, по которой мы ею восхищаемся, состоит в том, что она считает ниже своего достоинства уничтожить нас». Так что, Уилмот, вы тоже террорист, как и ваш друг Боско, но более тонкий. Вас никто не преследует, а, быть может, стоило бы.

— Да, но нацисты считали себя большими любителями искусства, однако это никак не повлияло на их жестокость…

— Не совсем так. Нацисты — вы сравниваете нас с нацистами? — были по большому счету просто грабителями. Они хотели прибрать к своим рукам все то, что являлось свидетельством имперского могущества, а вкус у них был отвратительный. Все до одного Kitschenmenschen, халтурщики.

— Однако Гитлер был художником, — заметил я. — И это всегда пугает меня, когда речь идет о моем ремесле.

— Очень плохим художником, — возразил Креббс, — и невеждой. Не сомневаюсь, он отправился в могилу, пребывая в уверенности, что Микеланджело Меризи, я имею в виду Караваджо, и Микеланджело Буонарроти — это один и тот же человек.

Ну хорошо, беседовать об искусстве приятно, и мне действительно стало немного лучше, в основном потому, что этот разговор напомнил мне ту безопасную гавань, в которой укрывались мы с Лоттой, когда наши отношения совсем разлаживались, — мы всегда могли поговорить об искусстве. Быть может, вот в чем его истинный смысл. Но я решил воспользоваться этой занимательной беседой, чтобы выудить кое-какую информацию.

— Итак, эти люди, с которыми нам предстоит встретиться. Поскольку вы ведете себя так таинственно, мне не остается ничего иного, кроме как предположить, что это ваши партнеры-гангстеры. Или спонсоры. Я прав?

— Да. Можно сказать, это представители того консорциума, который организовал этот проект.

— И они похожи на нацистов? Убийцы и ценители искусства в одном флаконе?

Смерив меня строгим взглядом, Креббс затем смягчился и улыбнулся.

— Уилмот, вы настойчивы в своем любопытстве. Умоляю вас, пожалуйста, пожалуйста, забудьте сегодня о любопытстве! Ну хорошо, я понимаю, что вам хочется выяснить хоть что-нибудь о наших друзьях. Ладно. Но только в самых общих чертах.

Он наполнил бокал вином и отпил глоток.

— Мы смотрим на сегодняшний мир и видим интересные вещи. Мы говорим, что живем в одном мировом сообществе, и это по-своему верно, однако по большей части все как-то упускают из виду то, что это сообщество феодальной эпохи. Законность этой, скажем так, империи потерпела крах. Разумеется, религиозный фанатизм распространен повсеместно. Искусство является лишь добычей, не имеющей никакой другой ценности. С другой стороны, в так называемых демократических странах мы наблюдаем политический класс, состоящий из лишенных вкуса лицемеров, королев красоты и откровенных бандитов, получивших выборные должности благодаря умелой пропаганде и деньгам. В другой бывшей империи мы наблюдаем то, как государственную собственность присвоили самые настоящие гангстеры. Остальным миром заправляют, как это было испокон века, племенные вожди. И вот у нас на глазах богатство попадает в руки неотесанных дикарей, лишенных морали, — повторяется в более крупных масштабах то же самое, что происходило в Средние века и в тридцатых годах в Германии. Следовательно, большей частью мира заправляют своего рода кондотьеры. Но в отличие от своих предшественников эти люди предпочитают держаться в тени. Надеюсь, вы понимаете, что я говорю не о подставных фигурах, чьи лица мы видим по телевизору, а о подручных, коррумпированных руководителях компаний, посредниках, дельцах из Центральной Америки и Африки. И этот класс смыкается с настоящими гангстерами, наиболее уважаемыми наркобаронами и торговцами оружием, главами азиатских триад и японской якудза и так далее. И поскольку все эти люди пребывают в тени, они жаждут обладать символами своего статуса, чтобы можно было смотреть на них каждый день и сознавать, что ты что-то из себя представляешь, и вот почему из музеев и частных коллекций похищают произведения искусства.

— Да, но это не имеет никакого отношения к подделке. Зачем эти люди связались с таким предприятием?

— Как правило, они держатся от этого подальше; не сомневаюсь, вам известно, что исторически подделка произведений искусства считается мелким мошенничеством. Но в последние годы все переменилось. Рыночная стоимость картин мастеров, которых уже нет в живых, возросла на многие порядки. Все чаще на аукционах выплачиваются суммы в сто миллионов долларов. А такие деньги уже привлекают внимание тех, о ком мы с вами говорим. И поскольку я уже какое-то время поставлял этим людям картины, естественно, они обратились к Креббсу. Они спросили: «Креббс, такое осуществимо?» А я сказал: «Нет, конечно, с технической стороны это возможно, но подумайте сами, подделать значительную работу старого мастера, ну кто способен на такое?»

Тут Креббс широко улыбнулся, подался вперед и похлопал меня по руке.

— Но потом я нашел вас.

— Вы решили, что я смогу сделать это, опираясь только на обложки журналов и рекламу?

— Конечно же нет. То есть я интересовался вашими работами, но лишь когда Марк прислал мне эти полотна, портрет какой-то кинозвезды в виде Марии Австрийской и недоконченного «Вакха и пьяниц», я понял, что у вас все получится. Когда Марк рассказал, что вам под воздействием какого-то наркотика грезится, будто вы Веласкес, это прозвучало безумием, бредом, однако картины были у меня перед глазами. Поэтому я связался со своими знакомыми и, как говорите вы, американцы, скрепил сделку и получил всю необходимую поддержку.

— Значит, вот почему Марк без вопросов выложил мне десять тысяч за недоконченную копию.

— Всего десять? А с меня он содрал за нее тридцать пять, — рассмеялся Кребс. — Впрочем, она того стоила. И разумеется, это не копия в прямом смысле. Вы воссоздали картину как Веласкес, хотя я даже не стану притворяться, будто понимаю, как это могло быть.

— Тут вы не одиноки.

— Да, однако в данном случае как и почему не имеет значения. — Он хлопнул руками, заканчивая эту тему. — Итак — я описал вам наших хозяев. Вскоре вы сами с ними познакомитесь. — Допив вино, Креббс промокнул салфеткой губы и бросил ее на тарелку. — Нам нужно начинать готовиться. Примите душ, побрейтесь, наденьте лучший костюм. Вам ничего не нужно? Обувь, сорочка, галстук?