Чтение онлайн

— Они не совсем обычные корсиканцы, — сказал лейтенант. — Я с ними познакомился в шестьдесят девятом. Хозяин дома — тех же лет, что я, сейчас ему тридцать два, и — как бы это сказать — ну, он перешел на сторону Франции.

— Но корсиканцы все бунтовщики!

— Нет. Некоторые из них считают, что в интересах Корсики — дружба с Францией. Такого же мнения мой приятель. Поэтому в 1771 году его назначили председателем суда в Аяччо — судьей на нашей службе!

— Ну, это не прибавляло ему популярности у соседей!

— Пожалуй, нет! — согласился де Шаманс, засмеявшись меткому замечанию Фанфана. Потом, указав на довольно симпатичный дом, к которому они как раз подошли, взял у Фанфана свой кофр.

— Мы уже пришли, это дом Бонапартов! Спасибо, приятель!

Следя, как лейтенант проходит в дом, Фанфан огорчился, что не был приглашен внутрь, чтобы взглянуть вблизи на этих странных существ, именовавшихся корсиканцами. Потом повернул назад, в порт, где часть полка жила ещё на кораблях — недоставало мест для размещения.

— Эй, ты француз?

Тюльпан обернулся, ища глазами, кто его окликнул — судя по голосу, какую-то девчонку! Но нет, то был маленький мальчик, он как раз вышел из калитки сбоку от дома Бонапартов.

— Да, — ответил Фанфан, — я французский солдат.

— А ружья у тебя нет?

— Я его оставил на корабле. Ты что, не знаешь, что уже нельзя ходить по улицам?

— Маленьким детям можно!

— Твои родители об этом знают?

Вопрос был столь неинтересен, что карапуз даже не счел нужным на него ответить!

— Сегодня вечером я буду драться! — заявил он, гордо ударив себя кулаком в грудь. — Знаешь, что мне сказали Паоло Чекильди и Нино Бастоне? Что я генуэзец и что мой папа получает жалование от Бурбонов!

— Жалование?

— Да!

— И ты будешь драться с ними обоими?

— Да!

— Сколько тебе лет?

— Пять.

— Ну, ты тогда бесстрашный малыш! Как тебя зовут?

— Наполеон! — гордо ответил карапуз. — Наполеон Бонапарт!

— А, ты значит из этого дома! — протянул Тюльпан. — Послушай, Наполеон, сейчас ты вернешься в дом, или я тебе всыплю как следует, понял? Сейчас уже запрещено выходить на улицу, ты, хвастун!

— Но у меня сегодня вечером поединок! — ответил ему мужичок-с-ноготок, открывая дверь родного дома.

"— Ну, вот я и познакомился хоть с одним корсиканцем!" — сказал себе Фанфан.

Когда пришел в порт, там только что прибыл бриг, полный солдат. Сбегая по двум сходням, те строились в шеренги, а с соседних кораблей другие солдаты кричали им слова привета, или отпускали шуточки, а то и награждали неприличными словами.

Те, кто прибыл вчера-позавчера, уже чувствовали себя ветеранами, которым все ни по чем. Стоя у сходен, спрашивали вновь прибывших, не понаделали ли те в штаны, пока плыли. Нужно признать, вид у тех был не из лучших.

— Кажется, это шестой пехотный! — Да нет, олух, посмотри на форму, это Ройял Бургонь! — Они пять дней плыли из Марселя в шторм! — То-то из трюма пахнет ладаном! — прыснул от смеха Фанфан, который уже протиснулся сквозь толпу солдат в первые ряды.

— А ну-ка повтори, и я это проверю твоим носом! — пригрозил ему здоровенный парень, только что сошедший на твердую землю.

— Но почему? Тебе так нравится этот запах? Это твой ладан? — не отступал Фанфан.

— Мсье! Мсье! Освободите круг! — вскричал невесть откуда взявшийся Пердун. — Увидим поединок между вояками из "Ройял Бургонь" и из "Ройял Берри"!

Гигант сбросил на землю мешок, до этого момента скрывавший его лицо, замахнулся на Тюльпана, успевшего встать а стойку — и тут ко всеобщему удивлению издал ошеломленный вопль, напоминавший трубный вопль слона: это был Гужон-Толстяк!

— Привет, папашин поденщик! — вскричал Фанфан, швыряя в воздух треуголку.

— Так вот ты где! — орал Гужон-Толстяк, приятельски похлопывая Фанфана по спине. — Ты в армии стал совсем взрослым!

— Мсье, — кричал Фанфан, смеясь при этом до слез, — представляю вам человека, который печет лучшие земляничные торты в Париже и который умеет сказать "мадам" на шести языках!

— И который умеет пердеть громче всех! — Гужон-Толстяк смеялся так, что даже сложился вдвое.

— Ну уж нет, это я! — протестовал Пердун.

— Гужон-Толстяк, мой самый старый друг, — представил всем Фанфан. — Мы вместе буйствовали на улицах Парижа, когда ещё молоко на губах не обсохло!

— Это Пердун, — представил Фанфан своего соратника. Тем временем подтянулись и прочие члены "батальона смерти", — так теперь именовали приятелей Фанфана.

— Жюль Брак, Альберт Драйн, Скакун — мы все едва неделю назад не отдали Богу душу, и то, что теперь видишь — это они и есть.

— Прекрасные души, мсье! — захохотал Гужон-Толстяк. — И в хорошей упаковке! Друзья моих друзей — мои друзья, так что я угощаю!

Через десять минут они уже сидели в таверне. В Аяччо, разумеется, все таверны были уже закрыты, но положитесь на французскую находчивость — и вы получите бокал вина хоть посреди Сахары! Припоминаете сержанта Анонциада, который в Бордо ведал размещением на постой? Этот блондин — настоящее чудо: едва сойдя на берег, уже устроил тайную кантину, поскольку знал, что нужно для солдата! Кантина помещалась в бревенчатом сарае в конце причала, заваленного чем попало: палатками, орудиями, бочками с амуницией, одеялами и всем таким прочим; хибара заросла терном и олеандрами. Вокруг неё Анонциад нагромоздил бревен, которые саперы привезли на случай постройки мостов, так что сарая и видно не было. Внутри горела свечка, поскольку тем временем уже настала ночь, а солдаты, рассевшись на земле, наслаждались вином — вином, доставленным из Бордо!

Каким же образом? А это уже секрет Анонциада и военная тайна. Зато вино великолепное! Его пригубливают, пробуют на язык, им ополаскивают горло — и Фанфан, который кое-что теперь в вине знает и понимает, определяет, откуда оно, с каких лоз и какого года хорошее, а какого — ещё лучше.

— Так что видишь, Гужон, — заметил он, закончив свой ученый доклад, то, что я здесь — отчасти и твоя вина! В один прекрасный день у печи твоего папаши ты убедил меня в том, что и сам я чувствовал — что жизнь нужно прожить на коне, пусть даже и в пехоте!

— Сынок, — заявил Гужон, — вопрос "как жить", что ты мне тогда задал, привел меня к такому же выводу, и я решился. Сменил бриоши на патронташ и чувствую себя отлично!

— Твои родители не возражали?

— Я ничего им не сказал! Оставил только дома записку: не плачьте, папа и мама, когда я вернусь, увидите, в чине буду не ниже капитана, и будете мной гордиться!

— Мсье! — заявил Анонциад, откупоривая восьмую бутылку, — теперь угощаю я!

Для этого блондина, так хорошо умевшего считать, жест такой был весьма удивителен, поскольку до сих пор никто и не подумал, во что им станет эта выпивка. А Анонциад, едва скрывая слезы, добавил: