Чтение онлайн

Подписи упомянутого Босха я не увидел, но в том, что это подлинник, сомнений не было. Даже на расстоянии от полотна веяло концентрированной энергией творения.

Прикасаться к холсту очень не хотелось, но придется. Для начала я все же решил сделать это в шелковых перчатках.

– Прикольно, – хмыкнул я и, стянув перчатку, коснулся наплывов масляной краски голой кожей.

– И что тут прикольного? – уточнил явно нервничающий Косарь. Он вообще решил не приближаться к картине, и его растерянный вид тоже был занятным. – Она как-то бьет по мозгам?

Мне кажется или после знакомства со мной бесстрашный бандюган поинтересовался темой приобретения артефактных свойств напитанными энергией творения шедеврами великих мастеров? А главное, их влиянием на людей. Уверен, ему в уши надули еще те страшилки.

– Бьет, и еще как, – кивнул я.

– Это опасно?

– Для таких, как ты, без сомнения.

Мое уточнение тут же привело Косаря в себя. Все правильно, в его среде нужно чутко отслеживать любой намек на оскорбление. Пропустишь, и тебя ждет понижение статуса вплоть до уровня шестерки. Так что подручный Пахома тут же окрысился:

– Ты это на что намекаешь?

– Да какие уж тут намеки, – не издевательски, а скорее с искренним сочувствием сказал я. – Эта картина пробуждает в людях совесть.

– Тоже мне угроза, – фыркнул Косарь. – У меня ее отродясь не было.

– Посиди в этом зале чуть подольше, и появится, – не стал я переубеждать собеседника. – Поверь, совесть – штука крайне неудобная в быту.

Что-то в моем тоне все же зацепило бандита, и он решил не рисковать с самодеятельностью. Косарь достал телефон:

– Пахом, тут оценщик какую-то муть гонит. Думаю, тебе стоит самому послушать, что он базлает.

Убрав телефон от уха, он с намеком посмотрел на меня. В смысле – готовься отчитываться по всей форме. На всякий случай я уточнил:

– А как Пахома по имени-отчеству?

– Тебе зачем? – напрягся Косарь.

– Не хочешь – не говори, – пожал я плечами, – Тогда я обращусь к нему так: уважаемый преступный авторитет, имя которого мне отказался назвать присутствующий здесь Александр.

– Ты за помелом-то следи, – окрысился Косарь, но все же снизошел до ответа: –Станислав Петрович.

Произнесенное вслух имя-отчество Пахома сработало как заклинание вызова. Тут же открылась неприметная дверка в стене, и в зал вошел невысокий немолодой мужчина в костюме. Я сначала подумал, что это какой-то консультант, – слишком уж он был похож на музейного работника, но дорогая ткань одежды, золотой перстень на руке и уверенное поведение тут же заставили меня напрячься.

– Здравствуй, оценщик, – смерив меня взглядом, поздоровался преступный авторитет.

– Здравствуйте, Станислав Петрович. – Чуть наклонив голову, я обозначил вежливый поклон.

Похоже, мой прямой взгляд и уверенное поведение было последней проверкой. Пахом шагнул вперед и протянул руку для пожатия. Тут же вспомнились уроки нашей психологини. Тогда я не оценил ее потуги, а сейчас не устаю мысленно благодарить. Надо будет отправить умнице какой-нибудь магический подарок.

Она учила нас, что рукопожатие очень важно. Если этим жестом тебе нужно показать силу и доминирование, то лучше вообще обойтись без него – зачем оставлять у собеседника неприятный осадок или вызывать никому не нужную агрессию. Рукопожатие должно быть просто твердым, без пережима.

Похоже, и в этом я угадал. Пахом едва заметно улыбнулся. А вот Косаря прямо перекосило. Трудно бедолаге понять, что такие люди не гнушаются подать руку не только равным себе, но и тем, кто вообще находится вне иерархии их общества, при этом имеет определенную ценность.

Этот жест говорил о многом: вопреки уверениям Иваныча, я все же умудрился нигде не налажать – ни тыкая револьвером в ныне покойного Паука, ни отказывая в услугах самому Пахому, ни в том, что согласился нарушить свои же санкции. В итоге получил в глазах авторитета нейтральный, относительно независимый статус. И вот теперь мне предстоит самое сложное – удержать это положение в непривычном для меня обществе.

– И что тут такого непонятного? – спросил у меня Пахом, при этом покосившись на Косаря.

– Ситуация действительно неоднозначная, – принялся я «отмазывать» перестраховщика. – Это, без сомнения, подлинник, получивший артефактные свойства. Но такие вещи трудно не то что объяснить – даже самому осознать до конца удается не сразу. Пока могу сказать, что картина как-то подпитывает в человеке его совесть. Иначе объяснить не могу, особенно потому, что и сам толком не понимаю, что такое совесть.

– Пахом, от этой штуки нужно срочно избавиться! – категорично заявил Косарь.

– Почему? – удивленно поднял бровь преступный авторитет.

А уж я как удивился. Что касается Сани, то он вообще, как говорится, выпал в осадок.

– Что, молодой человек? – прищурившись, спросил Пахом, он же Станислав Петрович. – Думаете, чего это старый бандюган, у которого руки по локоть в крови, не шарахается от такой картины? А мне нечего бояться, потому что по совести всегда жил и договариваться с ней не имею нужды.

Вот это поворот! Косарь, что-то для себя обдумав, успокоился, но мне кажется, он ошибается в своих выводах. Конечно, заглянуть под его лысый черепок я не могу, но есть подозрение, что бандит сейчас уравнял жизнь по совести и жизнь по понятиям, а вот Пахом наверняка говорит именно о классическом понимании слова совесть.

– Косарь, пойди погуляй, нам с оценщиком нужно кое-что обкашлять.

Слово из фени Пахом произнес с какой-то едва заметной иронией. При этом я был абсолютно уверен, что при нужде «ботает» он не хуже своих торпед.

– Скажите, Назарий, – наедине авторитет почему-то перешел на «вы», – что еще вы можете сказать об этой картине? Как мне известно, оценщики способны улавливать эмоции и даже образы, связанные с моментом создания произведения.

– Да, – все еще пребывая в удивленном состоянии, ответил я. – Но проблема в том, что ощущения очень тонкие. Трудно отделить то, что дар вычленил из картины, и свои собственные фантазии. Пока у меня очень мало опыта, чтобы говорить о таких вещах с уверенностью. Подлинность удостоверить могу, определить артефактные свойства тоже, а вот остальное…