Чтение онлайн

Тут он резко открыл глаза. Да, снова пульсации. Несомненно. Теперь он это хорошо видел. Молекулы воды расширялись и сокращались в каком-то непонятном, неровном ритме. Они сначала отдавали полю свою энергию, а потом тут же возвращали. Он на себе чувствовал этот ритм и начал бормотать: «Больше-меньше, больше-меньше, больше-меньше». Наблюдая за расширением предметов, он чувствовал свое собственное уменьшение, и для облегчения этого процесса в него вливалось огромное количество энергии. Температура содержимого клетки была очень высока. Но, с другой стороны, эти элементы так же забирали у него практически всю энергию. А то, что оставалось, накапливалось в нем, и в любую минуту он мог взорваться.

Значит, когда молекулы воды расширялись (а он сам уменьшался), он был в безопасности, но когда молекулы воды начинали сокращаться (а он увеличивался), для него наступал критический момент. Если молекулы воды будут сокращаться до тех пор, пока не исчезнут совсем, то он будет увеличиваться, приближаясь к роковой черте.

«Больше — меньше, меньше — стоп!»

Моррисон перевел дыхание, так как молекулы теперь начали расширяться. И снова ожидание. Потом еще и еще. Надежда на то, что сокращение прекратится.

Казалось, им просто играют, но сейчас ему все было безразлично. Его снова доводили до последней черты и снова возвращали обратно. Сколько это может продолжаться? Если даже миллион раз, все равно для него это не имело значения. Рано или поздно запас кислорода кончится, и тогда он умрет жуткой медленной смертью от удушья.

Лучше все же мгновенная смерть.

Калныня закричала. Она первой поняла, что случилось. От ужаса у нее перехватило дыхание, и она не могла произнести ни слова.

— Он исчез! Исчез! — пронзительно кричала она.

Баранова сразу не поняла и спокойно спросила:

— Кто исчез?

Расширенными от ужаса глазами Калныня посмотрела на Баранову и произнесла:

— Кто исчез? Как ты можешь это спрашивать? Альберт исчез!

Баранова ничего не понимающим взглядом уставилась на то место, где только что находился Моррисон. Сейчас его не было.

— Что случилось?

— Я не знаю, — прохрипел Дежнев. — Мы немного свернули в сторону. Альберт, притянутый к корпусу, вероятно, сместился от центра притяжения. Я пытался избежать столкновения с... Даже не знаю, что это было.

— Устойчивая макромолекулярная органелла, — подсказал Конев, от ужаса закрыв лицо руками, — оторвала его от корпуса. Нам нужно вернуть его. У него, возможно, есть необходимая нам информация.

Баранова поняла случившееся. Резким движением она отстегнула ремень и встала:

— Информация! — жестко сказала она. — И это все, что ты в данный момент чувствуешь? Информация? Ты даешь себе отчет в том, что сейчас может произойти? Ведь минимизированное поле Альберта теперь изолировано, а он всего лишь размером с атом. В любой момент с ним может начаться процесс деминимизации. Его шансы в этом по меньшей мере в пятьдесят раз превосходят наши. С информацией или без нее, но мы должны вернуть его. Если он начнет деминимизировать, он убьет Шапирова и тем самым он убьет нас.

— Мы зря спорим. У нас разные мотивы, но цель одна — вернуть его на корабль.

— Нам не нужно было его туда посылать, — сказала Калныня. — Я знала, что это ошибка.

— Что сделано, то сделано, — резко ответила Баранова. — Хватит! Аркадий!..

— Я пытаюсь, — откликнулся Дежнев. — Только не мешайте мне своей болтовней и не учите меня.

— Я и не пытаюсь тебя учить, болван. Я приказываю тебе. Поворачивай назад! Назад!

— Ну уж нет, — не согласился Дежнев, — позвольте сказать вам, что это глупо. Ты хочешь, чтобы я повернул на 180 градусов и пошел против течения?

— Но если ты просто повернешь, а затем остановишь корабль, течение само принесет его к нам, — предположила Баранова.

— Он висит, как на крючке. Его не принесет к нам течением, — возразил Дежнев. — В этой ситуации мы должны перебраться на другую сторону дендрита, и встречный поток пусть несет нас обратно.

Баранова прижала руки к груди и произнесла:

— Прости меня, что я назвала тебя болваном, Аркадий, но если мы пойдем назад встречным потоком, мы потеряем его из виду.

— У нас нет выбора, — настаивал Дежнев. — Нам не хватит энергии, чтобы самим пробиваться обратно против течения.

— Аркадий может делать что хочет, — усталым голосом произнес Конев. — Мы не потеряем Альберта.

— Откуда ты знаешь, Юрий?

— Потому что я слышу его. Вернее, чувствую. Вернее, чувствую мысли Шапирова через прибор Альберта.

Повисла тишина. Баранова, сраженная наповал, спросила:

— И что ты слышишь?

— Сигналы идут оттуда, — показал рукой Конев.

— Ты можешь определять направление? Но как?

— Я не знаю. Я просто чувствую — там!

— Аркадий, делай все, что можно, — сказала Баранова.

— Я и так делаю, несмотря на все, что ты говоришь, Наталья. Ты, может быть, и капитан, а я — лоцман. И сейчас мы смотрим в лицо смерти. Что мне терять? Как говорил мой отец: «Если ты висишь над пропастью, не пытайся поймать выпавшую из твоего кармана монету». Конечно, было бы намного лучше, если бы у нас был нормальный механизм управления, а не эта система с тремя смещенными двигателями.

Но Баранова уже не слушала его. Она беспомощно вглядывалась в темноту.

— Ну, что ты сможешь, Юрий? Что говорят тебе мысли Шапирова? — спросила она у Конева.

— В данный момент — ничего. Слышен только шум. И еще — мучение.

— Ты считаешь, что часть мозга Шапирова осознает, что он в коме? — пробормотала Калныня, ни к кому не обращаясь.

— Неужели он чувствует себя пойманным в ловушку и пытается выбраться из нее? В ловушке — как и Альберт, как и мы. Все — в ловушке?

— Мы не в ловушке, Софья, — отчеканила Баранова. — Мы можем двигаться. И мы найдем Альберта. Мы выберемся из тела Шапирова. Ты слышишь меня, Софья? — и она с силой схватила Калныню за плечо.

Калныня вздрогнула:

— Не надо, я слышу.

Затем Баранова повернулась к Коневу:

— Ты что, чувствуешь лишь его мучения?

— Да, и причем очень сильно, — и он с удивлением уставился на Баранову.

— Неужели ты ничего не чувствуешь?

— Абсолютно ничего.

— Но это ведь настолько сильное ощущение. Сильнее, чем все, что я чувствовал, когда Альберт был на корабле. Я был прав, когда предложил ему выйти наружу.

— Но можешь ты разобрать какие-нибудь слова? Мысли?