Чтение онлайн

Я пожал плечами - осторожничал.

– Скажем, так… каменный нож перемещается сквозь время без переходов жизнь - смерть - жизнь. Он сам - и предок и потомок. С живыми несколько сложней, но и это удалось осилить. Ценой потерь и убытков, но все же…

– Это Егор - потери и убытки?

– Вот, вот!
– Он очень обрадовался.
– Вот, вот! Наконец мы сдвинулись с мертвой точки! Оказывается, двадцать тысяч лет назад предок наших кошек был еще диким. Может быть, полудиким, но еще зверем. Полосатым, хищным и все прочее. М-да… Первый опыт. Я не умел еще, знаете, все так сложно. Первые шаги… Я вернул его на экспресс скорости и забыл, что информация из прошлого проходит беспрепятственно. Знаете что интересно? Он кое-как помнит меня, а Ваську помнит хорошо. Он злится из-за вас, Егорушка, бедняга, бедный кот! Вернулся полосатым, бедняга…

Кот мурлыкнул и, как бы спохватившись, провыл: “У-у-у!” - Видите? Раздвоение личности. Теперь-то я научился возвращать как нужно…

Я ждал, что он добавит: “как видите”, и ошибся. Наверно, он решил не ссылаться на свой опыт, пока я не поверю окончательно.

Я посмотрел на его затылок в коротком ежике, могучие руки, горилью грудь и подумал… Дурацкую мысль я подумал, голова моя шла кругом от всех этих вещей.

– Ромуальд Петрович, я хочу спросить. Двадцать тысяч лет тому назад человек был тоже другой, как же получается? Если вы там были…

– Почему я не синантроп?
– Он рассмеялся не оборачиваясь. Не много было веселья в этом смехе.
– Дело в том, что вид гомо сапиенс существует семьдесят тысяч лет. А вид сапиенс - это вид сапиенс, Дима. Мозг не изменился, практически ничего не изменилось. Другой вопрос - как сумел дпкий обезьяно-человек приобрести такой мозг, вот загадка… Впрочем, это к делу не относится. Человек не изменился. Возьмите, Дима, на второй полке снизу красный том Вилли “Парадокс мозга”, страница двести семь, просмотрите. Или любую книгу этого ряда.

– Нет, нет, я верю. Значит гомо сапиенс?

– Рассудите сами. Человека отделяют от того времени всего четыреста-пятьсот поколений. Он не успел измениться - в эволюционном смысле.

– Извините, - сказал я, - а как же индивидуальные качества - внешность, привычки, ну, образование? По этому закону - влияния прошлого на будущее?…

Он вдруг запел потихоньку: “Не пробуждай воспо-ми-наа-аний минувших дней, мину-увших дней”, - и полез в стол.

– Молодец, молодец, - он удовлетворенно кивал головой, копаясь в ящике.
– Придется показать, придется… Вот, нашел! “Не возродить бы-лых жела-а-ний…” - запел он снова.

У меня в руках была фотография. Бравый сержант в фуражке с кокардой глядел перед собой, выкатив могучую грудь, украшенную орденами Славы. Сломанный нос победительно торчал над густыми усами.

– Очень интересно, - я положил фотографию на стол.
– Вы участник Отечественной войны?

Пение оборвалось.

– О господи! Как вы смотрите? Это что такое?
– Теперь он говорил со мной по-новому, без осторожности, как со своим.

– Вот, вот это?
– Он ткнул пальцем.
– Это “Знак военного ордена”, “Георгий”. Мой дед был кавалером полного банта георгиевского креста.

– Ваш дед? Маскарад… Это же вы!

– Конечно, я… - Он насмешливо фыркнул.
– Смотрите. Как следует смотрите.

Я принял картонку из его руки. Картонка, конечно! Как я не заметил сразу? Плотный картон цвета какао, виньетка и надпись: “Фотография Н. Л. Соколовъ. Смоленскъ”.

– Смотрите на обороте…

Я прочел: “Урядникъ Никифоръ Гришинъ, 19 22/111 06 г.”.

Потрясающее сходство!

Он снова фыркнул, пробормотал что-то и вынул из кармана бордовую книжечку. Пропуск.

– Раскройте!

“Гришин Ромуальд Петрович”… Печать. Все правильно.

Но фотография была не та - довольно щуплый интеллигентного вида человек в очках, молодой, чем-то похожий на моего хозяина, но явно не он - только лоб и глаза похожи.

Другой подбородок, скулы… И уши не расплющены, они торчали себе в разные стороны, и нос не сломан…

– Не пойму я вас,- сказал я со всей доступной мне решительностью.
– Зачем-то вы меня морочите… Вы-то кто? Вы не Гришин, на документе совсем другой человек. Кто вы?

– Гришин. Ромуальд Петрович. Врач-психиатр, с вашего разрешения.

– Не верю.

– Как хотите. Кто ж я, по-вашему?

– Я хочу это выяснить. Почему вы себя выдаете за другого?

– Ах, Дима, Дима! Фотография деда заверена казенной печатью. Какой-то там казачий полк. Он - Гришин, как по-вашему? Сходства вы не отрицаете?

– Не верю, - сказал я.
– Подделка.

– Пагубная привычка, - сказал он тихонько, - верить документу больше, чем человеку. Губительная привычка. Как следствие - ничему вы не верите, даже документу…

Я пропустил это мимо ушей и задал главный вопрос:

– Зачем вы это все затеяли? Отвечайте! Только бросьте притворяться психом!

Я приготовился сбить его с ног, если он попытается вскочить и броситься на меня. Он был тяжелей меня, зато я моложе лет на двадцать и в отличной форме. Я твердо решил: не дать ему даже обернуться.

И опять он отбил мою мысль. Так вратарь отбивает мяч - еще с угла штрафной площадки. Он сказал:

– Дима, я не собираюсь нападать на вас. Оружия не имею. Вот мои руки, на столе.

– Почему вы читаете чужие мысли? Кто…

– Мне позволил? Все правильно. Боже правый, вы мне позволяете, кто же еще? Стереотипно вы думаете, и у вас все написано на лице. От физика я ждал большего… м-м… большей сообразительности. По логике детективного романа я должен теперь попытаться вас убрать - так, кажется?

– Ну, так…

– Вас плохо учат в вашем институте, - сказал он свирепо, - логике не учат! Таким, как на пропуске, я был до опыта,- он поднял пропуск за уголок.- Таким, понимаете?

Я вздрогнул - пропуск упал на стол и закрылся со слабым хлопком, а Ромуальд Петрович вдруг пробормотал что-то неразборчивое и жалобное и оглянулся. Глаза смотрели, как из маски.

Вот когда я пришел в настоящими ужас. Так было со мной на маскараде в детском саду. Ощеренные волчьи маски прикрывают милые привычные лица, и надо напрячься и сжать кулачки, чтобы увидеть эти лица, а кругом волки, лисы, зайцы косоглазые…

Живая маска шевелилась вокруг беспомощных ща;з…

Я вскрикнул: - Нет!