Чтение онлайн

Прайс неожиданно упал - это скамейка для кратковременного отдыха ускользнула из-под него обратно в люк. Поднявшись, он впервые за этот ужасный день вдруг почувствовал душевное облегчение. С безразличным видом, даже позволяя себе насвистывать, подобрал сверток и зашагал в сторону четыреста сороковой улицы.

Там был его дом, там его ждали и волновались. И лишь там он почувствует себя в сравнительной безопасности…

Жена встретила его в подъезде. Бедняга! Сколько раз она выбегала встречать? Сколько раз прислушивалась к шагам, стукам, шорохам? Милая! Только ради нее он решился на столь кошмарное путешествие.

Они прошли прямо в кухню, где единственное окно выходило на безлюдный пустырь. Из дальней комнаты доносился визг циркульной пилы. Разумеется, там ничего не пилили, визжала недолговечная пластинка. После десяти проигрываний скрипичный квартет превратился в соло циркульной пилы.

– Ты принес ЭТО?
– спросила Сали.

Она не решилась назвать содержимое свертка, как суеверный дикарь не называет вслух предмет своей охоты.

– Я принес. Ты так просила.

– Разверни, я хочу увидеть.

– Задерни шторы.

– Они рассыпались перед твоим приходом. Но не бойся, милый. Еще утром потемнели стекла в окне. Никто не увидит.

Он снял брезент. Внутри оказался продолговатый ящик из серого картона. Они разорвали картон и поставили посреди комнаты ЭТО.

Это была Кухонная Табуретка. Настоящая! Прочная! Из настоящей сосны. Ее сделали утром в подпольной мастерской, и свежие янтарные капельки настоящего столярного клея блестели так аппетитно, что их хотелось лизнуть языком.

Продажа и покупка прочных вещей были запрещены Федеральным Торговым Законом. Ослушников ждала суровая кара.

Но Прайс все же сумел, не побоялся подарить жене в день ее рождения Настоящую Прочную Кухонную Табуретку!

М. Емцев, E. ПАРНОВ ВОЗВРАТИТЕ ЛЮБОВЬ

Посвящается Е. С. Кнорре

Весь офицерский, сержантский и рядовой состав получат эрзац-копии своих возлюбленных. Они их больше не увидят. По соответствующим каналам эрзац-образцы эти могут быть возвращены.

Хемингуэи лые звездочки на свежую стружку. Кап-кап-кап… Бартон нагнулся, чтобы не испачкаться. Теплые струйки стали веселее. Наступило какое-то сладковатое изнеможение. В голове застучал дизель. В каком-то потаенном омуте зашевелилась тошнота.

Он опустился на колени и осторожно прилег. Перевернулся на спину и уперся подбородком в небо. Как можно выше, чтобы остановить кровь. Во рту сразу же стало терпко и солоно.

Голубой мир тихо закружился и поплыл. Он еще чувствовал, засыпая, пыльную колючую травку, и острые стружки под руками, и подсыхающую кровь на верхней губе. Но сирены уже не услышал.

Подкатила санитарная машина. Его осторожно положили на носилки и повезли. Еще в пути сделали анализ крови, измерили температуру, подсчитали слабые подрагивания пульса.

Когда через четыре часа Аллан Бартон очнулся в нежнозеленой палате военного госпиталя, диагноз был таким же определенным, как и постоянная Больцмана. “Острый лучевой синдром”. Впрочем, чаще это называли просто лучевой болезнью, или белой смертью, как выражались солдаты охраны.

В палате стояла пахнущая дезинфекцией тишина. Изредка пощелкивали реле регулировки температуры и влажности и сонно жужжал ионоозонатор.

– Он не мог облучиться. Ручаюсь головой, - эти слова майор медицинской службы Таволски повторял, как заклинание.
– Последние испытания на полигоне были четыре дня назад. Я сам проводил контроль людей после. У Бартона, да и у остальных гонге, разумеется, все оказалось в порядке. Вот в этом блокноте у меня все записано. Здесь и Бартон… Двадцать шестого июля, одиннадцать часов… показания индикатора - норма. А после ничего не было.

– А он не ходил на полигон потом?
– спросил.главный врач.

– Что он - идиот?

– Но ведь чудес на свете не бывает, коллега.

– Конечно. Если не считать непорочного зачатия. Здесь аналогичный случай.

– Вы полагаете, что именно эту причину мне следует назвать генералу?
– Главврач иронически поднял бровь.

– А ведь нас с вами это не касается. Пусть сам доискивается.

– Я уверен, что в этот момент он уже создает следственную комиссию.

– Совершенно согласен, коллега. Скажу вам даже больше. Именно в этот момент он включает в комиссию вас.

Таволски достал сигареты, и главврач тотчас же включил вентилятор.

– Что вы уже предприняли?
– спросил главврач, устало вытягивая вперед большие с набухшими венами руки.

– Ввел двести тысяч единиц кипарина… Ну, температура, пульс, кровяное давление…

– Нужно будет сделать пункцию и взять срез эпидермы.

– Разумеется. Я уже распорядился. Мочу тоже придется контролировать ежедневно… Если бы знать, что у него поражено! Можно было бы попытаться приостановить циркуляцию разрушенных клеток.

Главврач молча кивал. Казалось, он засыпает. Тяжелые веки бессильно падали вниз и медленно с усилием приподнимались.

– Когда вы сможете определить полученную дозу?
– Вопрос прозвучал сухо и резко.

– Через несколько дней. Когда станет ясна кинетика падения белых кровяных телец.

– Это не лучший метод.

– А что вы можете предложить?

Главврач дернул плечом и еще сильнее выпятил губу.

– Надо бы приставить к нему специального гематолога. А?

– Разве что Коуэна?

– Да, да. Позвоните ему. Попросите от моего имени приехать. Скажите, что это ненадолго. Не очень надолго.

– То есть… Вы думаете?
– тихо спросил Таволски.

– Такое у меня предчувствие. Я на своем веку насмотрелся. Плохо все началось. Очень плохо.

– Но ведь это только на пятый день?!

– Тоже ничего хорошего.
– Главврач покачал головой.
– Какая у него сейчас температура?

– Тридцать семь ровно.

– Наверное, начнет медленно повышаться… Ну, да ладно, там поглядим.
– С видимым усилием он встал из-за стола и потянулся.
– А Коуэну вы позвоните. Сегодня же. А теперь пойдемте к нему. Хочу его еще раз посмотреть.

1 АВГУСТА 19** ГОДА. УТРО. ТЕМПЕРАТУРА ПУЛЬС 78. КРОВЯНОЕ ДАВЛЕНИЕ 135/80 37,1.

Бартон проснулся уже давно. Но лежал с закрытыми глазами. Он уже все знал и все понимал. Еще вчера к нему в палату поставили батарею гемоцитометрических камер. Если дошло до экспресс-анализов, то дело плохо. Кровь брали три раза в день.

Лаборанты изредка роняли малопонятные фразы: “Агглютинирующих сгустков нет”, “Показались метамиэлоциты”.

Во всем этом был какой-то грозный смысл.

Бартон почувствовал, как Таволски взял его руку. Подержал и положил назад на одеяло.