Чтение онлайн

– А какие крупные ученые из других областей занимаются пузырями?
– спросил я.

– Вопрос поставлен не совсем верно, - назидательно выговаривал он мне, как первокурснику.
– У них есть свои вопросы, требующие ответа, а проблема пузырей перестала быть областью теоретиков и перешла к практикам-экспериментаторам. К сожалению, скажу больше - сейчас тех, кто посвящает себя теме пузырей, становится все меньше - абсолютно бесперспективная область в науке.

“Как бесперспективная?” - хотел крикнуть я, но сдержался.

При чем тут он? Он занимается своей узкой проблемой: распределение радужных слоев на оболочке, и, может быть, придет к очень интересным результатам; другие занимаются максимальной степенью утолщения оболочки, тоже найдут очень много интересного… Я очень старался все понять, быть терпимым.

Я был много моложе тех, кто занимался пузырями, у них была очень вредная работа - за это больше платили. И все же сюда шло все меньше и меньше ученых, потому что их умы увлекали горизонты, а не пороги на собственном пути…

И когда я увидел в одной из лабораторий шахматы, еду, понял окончательно, что пыл мой напрасен, ничего я здесь не найду. Если бы у меня в собственном доме каждый день непроизвольно возникал пожар, я бы, наверно, постарался привыкнуть к нему, устроиться настолько удобно, насколько это позволяет обстановка. И в этом не было бы кощунства, а была бы человеческая жизнь… Неужели ее назначение в том, чтобы научиться “претерпеть”?!

Я отказался обедать со Словоохотливым, который дожидался меня внизу. Мне не хотелось видеть, как человек говорит и ест одновременно, будто из хлеба, из размокшей во рту мякины образуются такие же бесформенные слова… Я попросил его отвезти меня на корабль… Словоохотливый выдавил какое-о скрюченное предложение, я брезгливо “расправил” его и все понял…

– Да, да!
– там опасная зона, я обойдусь без шофера…Конечно, все усилительные установки будут включены.

Он пообещал машину и ушел “разжевывать слова” один.

Мне не хотелось есть. Вчера я долго не мог уснуть, а потом проснулся от какого-то сна, пытался вспомнить, что же мне снилось. Бред какой-то. Иду по пустыне, и вдруг из-за бархана выползает животное, похожее на гусеницу, только гигантского размера. Я все пытаюсь ее разглядеть, но не могу. А она все ближе и, главное, не оставляет за собой на сухом песке никакого следа, что меня почему-то больше всего удивляет. И вдруг я понимаю, что это вовсе не гусеница, а слово АмКвЫдЖоЮмАл, оно ползет прямо на меня. Я пытаюсь отойти в сторону, но слева на меня выползает еще одно слово-гусеница ЖлОвУкЦыФаРтИм. И тоже никакого следа на сыпучем песке.

“Глупости, - думаю я, - чего их бояться, что они могут сделать?!” Но тут сзади - не то услышал, не то почувствовал - выползло НАпШоЧиГнЕуцый. Я попытался увернуться, но они окружили меня, замкнулись, и получилась очень длинная и бессмысленная гусеница без начала и конца. АмКвЫдЖоЮмАлЖлОвУцЫФаРтИмНаПшоЧиГнЕуЦыйА.

Круг стал сжиматься все теснее и теснее. Я испугался, инстинктивно чувствуя, что идет охота… Они медленно закружились вокруг меня, и я попытался проскочить в О, ко она будто ждала этого, стиснула меня, как обручем, и потащила по внутренней стороне круга, так что в глазаx замелькали ЫвУкЦФаПроИчимс уже без всякого пирядкя, а Ж и Ш сверху решеткой закрыли небо…

Проснулся я с легким головокружением, может, что усилители за окном разрывали воздух, - шла ночная обработка Города. Ночью вся тяжесть работы падала на усилители, что требовало невероятной энергии.

“Может, отоспаться”, - подумал я. Но вместо этого вышел в вестибюль, старательно напевая что-то себе под нос, чтобы не привлекать внимания и не шокировать людей (в чем я начинал заметно преуспевать даже с большей легкостью, чем мне этого бы хотелось). Когда я положил трубку, машина уже показалась в воротах.

На корабле было тихо. Невероятное, почти забытое ощущение. Тихо, несмотря на то, что шел ремонт. В дальнем конце возились два робота-механика, сновали тележки с управлением.

Я просмотрел все записи машины, ничего исправлять не пришлось, ремонт шел скорее, чем я предполагал. Неужели скоро улечу? Я вздохнул: и чего лезу в чужие дела? Что мне надо?

Может быть, они сочувствуют мне больше, чем я им? И что я могу понять за несколько дней и что смогу изменить?

Раз картошка, два картошка, Три, четыре, пять, - громко считал я, - Шесть картошек, семь картошек, Начинай опять.

Я еще раз проверил все самым тщательным образом, как это оказалось кстати потом, сделал какие-то формальные записи в журнале о Городе. Что я мог там написать? Походил по кораблю и понял, что не могу дождаться, когда будет шесть часов, чтоб вернуться в Город… “Вот так раз”, - усмехнулся я. Но аккуратно подсчитал, сколько мне надо на дорогу, потом найти ее… Оставался лишний час… “Ладно, поем здесь”, - сказал я себе…

Я вымылся, переоделся, отдохнул и снова почувствовал, что все на свете просто, нечего придумывать!

Выехал я на несколько минут раньше, чем хотел, поэтому вел машину не торопясь, представляя, как иду по парку, сворачиваю и вижу Ее… Или нет… Она подойдет…

Крошечное облако искр мелькнуло в воздухе, когда я уже подъезжал к Городу, но они рассыпались в одно мгновение, стоило, мне в шутку рявкнуть: “Раз картошка., два картошка, три, четыре, пять!” Я выкрикнул считалку от избытка воздуха в легких, переполнявших меня чувств и въехал в Город под защиту усилительных установок..

Прекрасным картинам и сценам, нарисованным воображением, как всегда, не суждено было сбыться. Я все время ощущал какую-то напряженность в разговоре. И только потом понял, что Она изо всех сил старалась говорить настолько меньше и медленнее, насколько могла, чтобы я не особенно чувствовал разницу. Должно быть, это стоило Ей невероятных усилий - как, наверно, мне пройти по канату под куполом цирка. И Ей очень хотелось, чтобы разговор имел какую-то “общность”, поэтому обращала мое внимание то на одну “достопримечательность” Города, то на другую, что позволяло Ей говорить все время. Столь простую хитрость разгадать было нетрудно, я добросовестно подыгрывал Ей, рассматривал и разглядывал, задавал вопросы.

– А это Поэт, - показала Она мне на памятник, и даже назвала имя и фамилию, но я не обратил внимания, с иронической серьезностью оглядывая фигуру. Единственное, что меня в ней заинтересовало, - это странный материал, из которого она была сделана.

– Что это?
– спросил я, совершенно машинально проводя пальцем по гладкой, даже скользкой, как стекло, поверхности.

– Поэт, - ответила Она растерянно.

Я не понял.

– Да нет! Из чего он сделан, из какого материала?

– Как “из чего”?
– переспросила Она, и лицо ее сморщилось.
– Я же говорю тебе Поэт… только…

Тут я начал догадываться, но поверить и осознать все никак не мог… “Он памятник себе воздвиг нерукотворный”.

– Пузырь?
– спросил я, не в силах продолжать.

– Да, - ответила Она.

– Встал на пьедестал, а к утру… памятник?!

– Да, - опять повторила Она, - было еще несколько таких, но их убрали. Этот, кажется, лучше…

Я не спросил, в каком смысле лучше. У меня не хватало духу снова взглянуть в ту сторону. А каково же стаскивать очередного Поэта с пьедестала?! И какова же должна быть у него уверенность в собственном таланте, чтобы не побояться воздвигнуть себе памятник?