Чтение онлайн

Когда он вынырнул, на поверхности крутилась водяная воронка, втягивая неуклюже бултыхающихся людей внутрь шлюзовой камеры. Дисколеты завершили разворот и теперь шли прямо на островок… на котором, широко расставя ноги, стоял Аек, один, и палил в мчащуюся на него смерть из неизвестно откуда взявшегося парализатора. «Пижон, — взбеленился Глеб, — так вот почему они нас все-таки засекли». Отследить с орбиты источник энергии, включенный в систему питания электронного устройства, для форготцев было раз плюнуть. Похоже, что Аек все это время волок парализатор отключенным и подсоединил источник питания только сегодня, собираясь, так сказать, в последний момент вывести Глеба на чистую воду и «обезопасить» Йолу. Идиот, как он собирался управлять кораблем? Не говоря уж о том, что любого, кто причинил бы вред ее пилоту, «Громовая птица» просто разнес бы на атомы. Но спасать его все равно было надо.

Глеб выметнулся из воды, заехал окаменевшему Аеку по шее и, отшвырнув бесполезный парализатор (он бы еще попробовал сбить боевой дисколет, плюясь горохом из трубки), ухнул в жижу, кожей чувствуя, как срывается с излучателей дисколета смертоносный гравитационный заряд. Но «Громовая птица» уловил опасность; угрожающую пилоту, и успел заслонить его шлюзовой камерой.

Пилот второго дисколета озадаченно заложил вираж над остатками уничтоженного гравитационным ударом островка. Только что его напарник, шарахнувший из бортовых излучателей по барахтавшимся в болоте людишкам, вдруг странно вздыбил машину и… рухнул в болото, как будто сам получил прямое попадание. Или напоролся на рикошет. Пилот даже улыбнулся от такой мысли. Гравитационный рикошет от болота. Чепуха. Но времени терять не следовало. Пока этот растяпа очухается в своем блюдце, следовало окончательно добить этих неполноценных, думающих, что можно укрыться от доблестных воинов Форгота, просто нырнув в эту вонючую жижу. И… доложить о том, что это сделал именно он.

Потому что на горизонте уже появилось несколько десятков точек, выраставших по мере приближения в характерные силуэты боевых дисколетов, но им нужна была еще пара минут полетного времени. А ему достаточно было нескольких секунд. Пилот удовлетворенно перевел взгляд на болото, представляя, как сейчас вскипит вода от его залпа. Как вдруг болото внезапно начало расти и подниматься вверх. Пилот оторопело уставился на эту невероятную картину, и тут из вонючей жижи под ним выросла горбатая спина огромного глоуб-корабля Содружества. Пилот рванул в сторону, молясь всем известным ему богам, чтобы пилот этого корабля обратил на него внимание в последнюю очередь. Ведь всего в паре миль на север приближается почти три десятка отличнейших целей-дисколетов, ничуть не хуже, чем у него. Тем более что там цели были сосредоточены и их можно было снять одним залпом…

Дисколеты шарахнулись в стороны, как шавки от медведя, и сидящие в них пилоты поняли, что Форгот опять вляпался в крупные неприятности. И теперь не будет веселой атаки на странно беззащитный новый мир, координаты которого они узнали всего десять дней назад, не будет веселящего чувства всемогущества, стонов гибнущих врагов, пожаров и плача, не будет и этого нового мира, завоеванного и очищенного во славу Форгота, не будет НИЧЕГО. А вновь будут гигантские глоуб-корабли, висящие над самим Форготом и..

РАССКАЗЫ

В стакане с минералкой плавала одинокая лимонная долька. Из-под хипповской кожаной повязки-ленты челка лезла девчонке в глаза. Опустив голову, девчонка глядела на суету газовых пузырьков, и он видел пробор в каштановых волнах волос — точно посередине. Волосы были не длинные и не короткие: сзади — до плеч. Густые, очень красивые волосы. И разноцветные бисерные ромбики на коричневой, кое-где растрескавшейся коже повязки. В прошлой жизни повязка почти наверняка была брючным ремнем.

И серая, застегнутая доверху джинсовка была явно с чужого плеча, скорее — с мужчины, из широкого ворота беззащитно торчала тонкая шея, и почему-то он был почти уверен, что под джинсовкой больше ничего нет.

…Как будто ее впопыхах одевали в чужое. И штаны, модные псевдосолдатские, защитно-пятнистые, с многочисленными карманами, были ей велики — сразу представлялся утянутый на талии, под курткой, пояс, за счет которого они только и не падают, — и все это было не просто ношеное, а ношеное и нестираное, мятая затерханная джинса, грязевые разводы на внутренней стороне манжет, а девочка была такая чистенькая, совсем из другого стиля, лежащие на засаленном воротнике завитки волос были такие свежевымытые, пушащиеся, рассыпающиеся… Даже волосы у нее были такие же, как у той, другой. И глаза — слишком широко расставленные, большие, раскосые… Как у кошки. Редкость, если разобраться, — он первый раз видел такое.

Точнее, второй.

Он заставил себя отвести взгляд. Она же не просто похожа. Она — копия. Дубликат. Дубль два.

А может быть, и нет.

Он вертел в руках стакан. На поверхности пива — тени от отпечатков пальцев на стекле. Что осталось от той девушки? Черно-белые фотографии посредственного качества. Цвет волос, цвет глаз, оттенок кожи… А все нужные тексты — переводы с французского либо английского, а в английском, к примеру, шкала цветовых определений куда беднее — «blue», в частности, у них и «синий», и «голубой», хотя дураку понятно, что голубой и синий — совсем не одно и то же. Голубые глаза — они были серо-голубые? Просто голубые? Темные? Светлые? И то, чего не могли удержать никакие фотографии, — манеры, походка, голос… Впрочем, насчет манер-то как раз проще — сохранилась кинохроника.

…Мельтешащий загогулинами царапин телевизионный экран. Четыре одинаковые царские дочки поочередно подходят целовать икону — то ли публичный молебен, то ли крестный ход. Очередной документальный фильм о последних Романовых. И Генка, задыхаясь и фыркая, читает из тонкой растрепанной книжки — чьих-то мемуаров: «Она была свежа, хрупка и чиста, как роза… — и с хохотом валится на диван, на искусственно меховой плед с дурацкими оленями у водопоя, а откашлявшись, продолжает: — Она была наделена изящным профилем камеи…» Над диваном качается задетое бра, и тени мечутся по стенам…

— Забавно, что ты тоже Таня, — сказал он.

Она подняла глаза. Отставила так и не початый стакан.

— Забавно?

Губы у нее были не тонкие и не пухлые. Пальцы — не тонкие и не толстые. Плечи — не прямые и не покатые. Нос красивый — тонкий, чуть-чуть приподнятый… да вот еще ресницы — темные, длинные… Ничего особенного. Еще кто-то из охранников Ипатьевского дома, попавшись белым и давая показания по поводу внешности царевен, сказал: ничего особенного.

…Вспышки молний за высокими старинными окнами.

Вода стекает по стеклам сплошной пеленой, точно из направленного шланга. Тусклые блики на полосатом шелке гардин. «Обратите внимание вот на этот задрапированный проем в глубине комнаты. Через эту дверь вошел генерал Корнилов, чтобы сообщить императрице, что она арестована». — «А портьера подлинная?» — И негодование в голосе маленькой рыжей экскурсоводши: «Нет, конечно!» Кучка людей, гуськом бредущих вдоль белых веревок, отгораживающих проход через анфиладу комнат от собственно комнат. «Будуар императрицы, так называемая Сиреневая комната. Самое знаменитое помещение в России начала двадцатого века!» «Чайный столик, подлинный — вот, мы видим его на фотографии, сделанной в то время… (Круглая мелкоморщинистая старческая рука показывает на громадный, во всю стену, черно-белый снимок.) Сервиз, подлинный… (На низком восьмиугольном столике бордовый чайник и четыре чашки — желтая, зеленая и еще какие-то.) Это сервиз, хотя все приборы разного цвета…» «Это зеркало не отсюда, оно из княжеского дворца в Санкт-Петербурге…» (Вспомнилось — из какого-то анекдота, что ли — про музейную опись: «Кинжал утерян, ножны не от него…») «Какой камин, дама, здесь батареи! А… Это не камин, а экран от камина. Да, подлинный…» Бывший царский дворец, во времена блокады побывавший штабом германского командования, ныне поделенный между новоявленным музеем и военным институтом — в одно крыло пускают экскурсантов, другое огорожено колючей проволокой; неприветливые тетки-экскурсоводши с их стандартным: «Здесь столько бурь пронеслось…»

И эта девчонка, бродившая вроде бы с экскурсией и в то же время отдельно, приседавшая перед стеклянными шкафчиками-витринами в одном конце зала, когда все уходили в другой… И уже в последней по счету комнате — бывшей-царской ванной, известной как Мавританская уборная — она задала свой единственный вопрос: «А от детских комнат ничего не осталось?» — «Весь второй этаж — институт». И только тут он обратил внимание на ее лицо. Детские комнаты…

Экскурсанты уже выходили в распахнутые двери, у киоска с открытками снимали и бросали в корзину сменную обувь — громадные растрепанные тапки с резинками вместо задников. А она повернулась и пошла обратно — по второму кругу. И он пошел за ней. Держась на расстоянии, приглядывайся — сомневаясь, удивляясь и обалдевая… Ему становилось все интереснее.