Чтение онлайн

– Поедем, – вздохнула Сигрид. – Рано или поздно, но выбираться отсюда придется.

В крепости Измир Сигрид почти пожалела о своем решении. Все-таки дом в Южном лесу был более надежным местом, почти четверть века прожито там. Многое пережито, многое передумано, многое быльем поросло. А спроси ее о прожитых годах – жалеет ли? Пожалуй, ответила бы отрицательно – вон каких сыновей они там нарожали и подняли на ноги. О девках речь впереди. Их еще пристроить надо, выдать замуж за приличных людей. Только где их найти, приличных-то? Не за суранских же торгашей отдавать дочерей благородных кровей. В Южном лесу Сигрид горя не знала, а здесь за девушками глаз да глаз нужен. Разве ж эти разморенные покоем клуши углядят за своими дочерьми. Просто с ума посходили от суранской роскоши. Целыми днями крутятся у зеркал, словно молоденькие. Это в их-то годы. Уже и самой младшей Астрид Ульвинской скоро сорок стукнет. Хотя, кому как ни Сигрид их понять: двадцать три года прожито вместе, вдали от людей. Тут не только одуреешь, но завоешь. И выли: от тоски, от заброшенности, от ненужности этому миру. И ничего у них не было кроме надежды, что жизнь их детей сложится лучше и счастливее. Кажется, надежды начинают сбываться. Не может Господь допустить, чтобы их трудная жизнь пошла прахом. И за муки матерей должен же он послать хоть немного счастья детям.

Сигрид поежилась на холодном ветру, и запахнула поплотнее роскошную шубу из беличьего меха. Подарок, присланный Бесом Ожским из Восточных лесов. Где-то там в глухих местах он отлаживал ловушку для самоуверенных гуяров. Сигрид с ненавистью посмотрела вниз, где огибая крепость Измир, двигались по направлению к Харогу гуярские подводы, доверху набитые людьми. Конных тоже было немало. Ни мороз, ни ветер не были им страшны, впереди ждала победа и богатая добыча. Хищники. Стая ненасытная. Но в этот раз им предстоит подавиться. По словам Таха, гуяров из Лэнда ушло не менее двадцати тысяч. Самых молодых, самых воинственных, а значит, сыновьям Сигрид будет легче. Двадцать пять лет она копила ненависть, и этой ненависти хватит, чтобы утопить все гуярское войско. Владетель Ожский не может проиграть эту решающую битву, не имеет права. Она простила ему такое, чего никому и никогда не прощают, но поражения она ему не простит. Потому что поражение – это смерть. Не Сигрид, нет, она свое пожила – это гибель ее детей и внуков, гибель Лэнда, который она так жаждет возродить.

Гуяры обошли крепость стороной, поскольку Измир был недостаточно вместителен для такого количества людей. Да Тах и не собирался открывать им ворота. Меченый развил в Западном Суране кипучую деятельность. Хлопотал без устали, снабжая прибывающих гуяров продовольствием, и гадил где только мог. Сотни гуяров по милости достойного Эшера так и не добрались до Харога, так и сгинули в Суранской степи. Тах Ожский свое дело знал, и его ненависть была бесшабашной и веселой, в отличие от ненависти Сигрид, черной и тягучей, от которой темнело в глазах и холодело сердце.

Сигрид спустилась со стены по широким каменным ступеням, отполированным тысячами ног за те столетия, что отшумели степными ветрами за стенами старой крепости. Она понемногу стала привыкать к людскому гаму, который страшно раздражал ее в первые дни пребывания в Измире. Городок, по правде сказать, был невелик и едва ли насчитывал более двух тысяч жителей, включая суранский гарнизон достойного Эшера, но после суровой простоты Южного леса, где человек растворялся в безмолвии природы, Измир казался ей шумным муравейником.

Сигрид медленно пошла мимо торговых рядов, где даже в эту раннюю пору суетилось больше сотни суранцев, продавая и покупая снедь, выращенную в соседних деревнях, да нехитрый товар, произведенный большей частью здесь в крепости. Впрочем, товар был не так уж плох. Присмотревшись, Сигрид выбрала для себя большой хрустальный кувшин, с искусно вырезанными на нем цветами и райскими птицами. Во всем, что касалось стекла и предметов из него производимых, суранцы были непревзойденными мастерами.

Толпа немедленно расступилась при ее приближении. Отвыкшую от знаков внимания Сигрид это немного смутило, но в то же время ей было приятно вновь ощутить бремя и сладость власти, утерянной, казалось, навсегда. Конечно, для измирцев она была не королевой, а всего лишь матерью достойного Эшера, коменданта крепости, но и этого было достаточно, чтобы глаза опускались долу, а спины почтительно гнулись. Сигрид улыбалась в ответ благосклонно и горделиво.

В лучшем доме Измира, принадлежавшем прежде уважаемому Скилону, а ныне конфискованном Тахом для нужд своей многочисленной семьи, царили покой и благолепие. Относительный, конечно, покой и еще более относительное благолепие, поскольку по бесчисленным комнатам суранского дворца сновала шумная орда мальчишек и девчонок, главного богатства клана меченых. Похоже, им было тесновато в каменном дворце, и они пытались возместить недостаток пространства громкостью крика. Зато их матери на удивление быстро вспомнили свои забытые привычки. Каждая обзавелась целым штатом служанок, нянек, поваров, просто приживал, и вся эта свора дармоедов, заполнивших дом, действовала Сигрид на нервы.

Трехлетний Магнус, сын Марты Саарской угодил по ошибке в фонтан и орал теперь во всю мощь молодых легких. Господи, это какой же дурак поместил фонтан в самом центре большого зала, бедному ребенку его не обойти, не обежать. И куда интересно смотрит эта растолстевшая корова Марта, неужели непонятно, что никакая суранская нянька за трехлетним меченым не уследит.

Магнуса обогрели, отпоили горячим молоком, переодели в сухое. Фонтан же по единодушному мнению сбежавшихся женщин решено было убрать и как можно скорее. Двадцать лет жили без фонтана, так на что он им сейчас сдался. Тах согласился, что заводит фонтан в доме, придет на ум разве что аквилонцу, и клятвенно заверил собравшихся, что все будет исправлено уже сегодня к вечеру.

– Леденец приехал из Лэнда, – сказал он, когда шум по поводу случившегося с Магнусом несчастья утих. Леденцом прозывался старший сын Таха и Марты Саарской Хокан. Этот белозубый статный молодец ходил в любимчиках у благородной Сигрид. Был он умен и отменно вежлив с королевой, что не мешало ему звать ее за глаза просто «бабка Сигрид».

– Все живы-здоровы, – начал с главного Леденец, – и шлют поклон благородной Сигрид, всем матерям и теткам, а также их чадам мужского и женского пола.

Леденец с самым серьезным видом отвесил общий поклон и поцеловал мать. После этого его едва не разорвали на куски, поскольку каждая из теток жаждала подробностей о житье-бытье своих сыновей. Благородный Хокан Саарский на подробности был скуп: сообщил только, что лично на обратном пути побывал в пещере, где зимуют братья, и рад сообщить, что там сухо и тепло, при нем никто не кашлял, все выглядели бодрыми и здоровыми. После краткого обзора волнующей всех проблемы Леденец перешел к вещам более скучным и прозаическим. Сообщил например, что лэндская дружина уже насчитывает более пяти тысяч человек, и что к лету количество воинов утроится. В Вестлэнде тоже не дремлют. Под рукой у Гунара и Тейта не менее трех с половиной тысяч всадников, и никто не сомневается, что при удачном начале на их сторону перейдут и дружинники вестлэндских и нордлэндских владетелей, даже безотносительно к тому, что по этому поводу думают сами владетели. Короче говоря, при удачном стечении обстоятельств, Гунар и Тейт способны созвать под знамена короля Кеннета до десяти тысяч человек, хорошо вооруженных, в том числе и пушками. Замок Холстейн удалось выкупить у аквилонца Крула и теперь туда свозят оружие из Сурана. Король Леир Киммаркский оставил мысли о новом браке, обе его благородные невесты отправлены домой, можно сказать, почти ни с чем, но даже этому почти они обязаны вовсе не королю Леиру, а двум расторопным суранцам. Об этом уже начали шептаться в столице Киммаркии.

– Я что-то не поняла, – вопросительно посмотрела на сына благородная Марта, – какие суранцы?

– Я имел в виду Рагнвальда и Оттара, – улыбнулся матери Леденец. – Это они во всем виноваты.

– Да в чем виноваты-то? – возмутилась нетерпеливая Ингрид Мьесенская.

Леденец деликатно закатил глаза к потолку, на красивом лице его читалось сомнение: стоит ли обсуждать столь скользкую тему, или он сказал уже достаточно.

– Забеременели они, эти Хилурдская и Гоголандская, – не выдержала паузы благородная Кристин, – что тут непонятного. Вот и еще две коровы на нашу голову.

Благородная Сигрид пребывала в смущении, как, впрочем, и все остальные. Ни Хилурдские, ни Гоголандские в друзьях клана меченых не значились. Арвид Гоголандский уже поплатился за свое преступление жизнью. С другой стороны, его сын Стиг ни в чем не был виноват, а уж внучка тем более. Так стоит ли длить счет до бесконечности или махнуть рукой и привлечь Стига на свою сторону? В конце концов, не так уж много уцелело старинных лэндских родов после гуярского нашествия, и не стоит мстить сыновьям за предательство отцов. Решающим аргументом в пользу благородного Стига явилось наличие у него кроме дочери еще и двух сыновей, пятнадцати и двенадцати лет. После слов Леденца о сыновьях Гоголандского все матери забеспокоились, отыскивая глазами дочерей. Впрочем, и у Хилурдского был сын, так что если благородный Гольфдан уступит добровольно не по праву занимаемый трон, то…

Благородная Кристин вопросительно посмотрела на присутствующих. Ее поддержали все: вон сколько девушек у меченых, если извести владетелей подчистую, за кого их замуж отдавать? Тема оказалась столь животрепещущей, что забытый всеми Леденец едва не заснул у фонтана. Тут только благородная Сигрид спохватилась и отправила его отдыхать после дальней дороги.

Много вспомнилось Сигрид в эту бессонную ночь: и пролитая кровь, и предательство, и верность, и благородство, которые все эти годы шли рука об руку, как и на всем протяжении истории Лэнда. Многое отмщалось, многое прощалось, но никогда еще Лэнд не находился в таком униженном и разграбленном состоянии. Даже если удастся разгромить гуяров, то что ожидает их в будущем, какая жизнь возникнет на родном пепелище? Кто может это предугадать? Но в любом случае жизнь будет продолжаться. И через сто или двести лет никому уже не будет интересно, что какой-то там Гольфдан Хилурдский изменил королю и переметнулся на сторону заклятых врагов. Возможно, это правильно, а возможно нет. Как же быть тогда с теми, кто прошел скорбный путь до конца: не предал, не сподличал и гордо принял смерть, как подобает мужчине и воину. Их тоже забудут? Забудут Гаука Отранского, Фрэя Ульвинского, вздорного мальчишку Ивара Хаарского и его беспутного «тезку» Тора Ингуальдского, забудут Мьесенских, Саарских, Заадамских, забудут ее, Сигрид, сыновей Рагнвальда и Оттара, и многих, многих других. Не отомстят за их смерть, не проклянут тех, кто спрятался, согнулся, пошел служить чужакам. Простят ради того, чтобы жизнь продолжалась? И чтобы вновь благородство и предательство зашагало рука об руку по Лэнду? Но кто будет судить, кто будет выносить приговоры виновным? Она, Сигрид, или Бес Ожский? Взвалить еще один грех на свои далеко не безгрешные души? Нет уж, Сигрид не судья другим, и, быть может, за это ее прощение простятся грехи и ее собственные, и человека, которого она любит.