Чтение онлайн

Вот, пригодилось.

Девицы кивнули и сказали:

– Идем.

Идти пришлось недалеко.

– Мы принимаем пищу совместно. Это объединяет. – Салли-первая заговорила сама. – И Наставник радуется, глядя на нас.

То есть за этим обедом надо ждать присутствия Змееныша?

Не было печали.

И как себя с ним вести? Хотя… посмотрю на остальных и постараюсь не выделяться. Жаль, что револьверы отобрали.

– Иногда он приглашает кого-нибудь разделить с ним трапезу вечером.

– И не только трапезу, – добавила Салли-первая, ревниво глянув на подругу. – Но лишь избранных. И сразу понятно, кого…

Я хотела спросить, как это – сразу, но не успела: коридор закончился, Салли-вторая толкнула очередную расписанную позолотой дверь.

Мы оказались в огромной комнате, наполненной светом и людьми.

Белый мрамор на полу.

Белые стены.

Позолота, от которой меня уже подташнивать начинало. Длиннющий стол. Кресло-трон во главе, правда пустое. И по обе стороны несколько кресел поменьше, но тоже украшенных золотом. Для Старших жен, надо полагать. Но их тоже нет. А вот остальным достались обыкновенные стулья, на моем и обивка-то протерлась.

Но я ничего.

Уселась, куда сказано. Руки сложила на коленях, хотя в животе урчало, но никто на еду – а на столе стояли огромные миски – набрасываться не спешил.

Все смотрели на тарелки.

Или на руки?

Ну и я тоже. Со смиреннейшим видом, еще немного, и сама поверила бы в собственную кротость. И тут раздался низкий протяжный звук, заставивший моих соседок подняться. Я тоже поднялась.

Застыла.

А на лицах у всех ожидание.

И предвкушение.

И… и такая тоска, что сердце кровью обливается. Проклятье… что с ними станет, если Змееныша убить? Просто взять и… и не сойдут ли они с ума? Салли-первая поспешно заправляла прядку под чепец. Салли-вторая облизывала пересохшие губы.

И та девочка слева тоже. Совсем молоденькая, еще не утратившая естественного румянца.

А дверь на другом конце зала распахнулась, пропуская человека, которого я ненавидела уже вполне искренне и конкретно.

в которой свершается таинство брака и избранных становится больше

К обеду Змееныш переоделся, и, надо сказать, военный мундир с золотым позументом сидел на нем преотлично. Блестела шитая тем же золотом лента, сияли ордена, переливался драгоценными камнями венец на голове.

Ишь ты.

Однако.

От искреннего удивления я приоткрыла рот, сделавшись, верно, вовсе неотличимой от девиц, меня окружавших. И потому взгляд Змееныша, ненадолго остановившийся на мне, не выцепил ничего этакого. К примеру, желания запихать ему этот самый венец в одно место.

Туда, куда Эдди моему ухажеру букет вставил.

Я же смотрела. Правда, не столько на Змееныша, сколько на женщин, что шли за ним.

Сиу.

И… и она выглядела иначе. Будто бледнее, будто выцвела в этом задымленном городе темная кожа, а белые волосы, наоборот, сделались темнее, как пылью припорошенные. Глаз отсюда разглядеть не получалось, но почему-то казалось, что и они поблекли. Черты лица заострились. А выражение на нем – упрямое, сосредоточенное. Смотрела она под ноги и шла никого вокруг не замечая.

Августу я тоже узнала.

Алое платье с золотой каймой. И снова бледность. Лихорадочный румянец. Испарина на лбу. Золотой венец, чуть меньше того, который на голове Змееныша, казался непомерно огромным, тяжелым. Она держала голову прямо и поджимала губы, скрывая недовольство.

А вот и орчанка.

Та ступала осторожно, крадучись. И голову в плечи втянула, но все одно возвышалась и над другими, и над Змеенышем. На всех троих были красные платья, и какие-то… не такие. Ткани будто текли, не то чтобы облегая, а, скорее, обрисовывая тела, и почему-то женщины казались почти голыми.

А у меня перед глазами вставали другие – те, на которых из одежды чешуя и золотая краска.

Змееныш хлопнул в ладоши. И зал наполнили голоса:

– Доброго вечера!

Голоса сливались в один, и я тоже зашевелила губами.

Нельзя выделяться.

Нельзя.

А взгляд сиу задержался на мне. И в темно-зеленых, почти погасших глазах мне почудилось эхо боли. Очень далекое, почти погасшее.

– Доброго дня, мои дорогие. – Змееныш развел руки, будто желая обнять всех. И от этого показного жеста мои соседки залились алой краской.

Кто-то тихо ахнул.

– Присаживайтесь. – Он уселся первым. Кресло рядом заняла Августа, за нею – сиу. А с другой стороны неловко устроилась орчанка, поскольку стол был слишком низок, а стул – узок для нее. Орчанка сгорбилась, силясь вписаться в эту неудобную мебель.

Мы тоже начали садиться – сперва те, кто ближе к столу Змееныша, потом другие. Мы стояли дальше всех, и мои соседки терпеливо ждали.

Я тоже.

Не выделяясь.

Улыбаясь. Им. Змеенышу. И женщинам в черных глухих платьях, что заскользили по залу словно тени. Их волосы прикрывали простые чепцы, а поверх платьев красовались белоснежные фартуки. Эти женщины были уже немолоды и некрасивы, но я чувствовала спиной их редкие ревнивые взгляды.

И они тоже?

Да он что, вконец свихнулся? Нет, с одной стороны, правильно. Змееныш окружил себя беззаветно преданными людьми. С другой… это надо остановить, пока не поздно.

На тарелку передо мной плюхнулся желтоватый ком каши. Переваренной, сдобренной жиром и почти без соли. Есть такое можно лишь с голодухи, но я проголодалась, а потому ела, стараясь не слишком спешить.

Салли-первая сосредоточенно жевала.

И вторая.

В каше попадались волоконца мяса, но вообще мог бы и позаботиться о женах, муженек. С такой диетой недолго и скопытиться. Или ему наплевать? Других найдет?

А вот на его столе стояла еда другая. Я видела запеченного поросенка, ветчину, перепелок, выложенных горкой. Ягоды. Фрукты какие-то.

И запах мяса, сдобренного приправами куда щедрее, чем наша каша, доносился до нас.

– Сегодня я счастлив объявить, что очень скоро многие из вас найдут свое счастье.

Да уж, с красноречием у него явные проблемы. Нанял бы кого-нибудь речи писать. Или им без разницы? Жены, которые младшие, подняли головы, уставились с обожанием. Ишь, и шеи тянут, желая разглядеть любимого Наставника получше. И я тяну. А что делать?

– И возможно, кому-то из вас это покажется предательством по отношению ко мне. – Он держал в руке тощую перепелку, что несколько не увязывалось с общей торжественностью речи. – Однако спешу заверить, что главное для меня – достижение нашей общей цели! А для этого необходимы жертвы.

И я уже знала, кем пожертвуют.

– Вы должны сберечь любовь ко мне в своих сердцах. И я не сомневаюсь, что так оно и случится.

Я тоже не сомневалась.

А заодно понятия не имела, что с этой всеобщей любовью делать. Оно вообще лечится? А если есть лекарство, то какое? Впрочем, я знаю, у кого спросить.