Чтение онлайн

— Зофа будит скусна?

Вот что может ответить взрослый человек на такой вопрос? Он может только сбросить с плеч на траву потёртый кожушок, добытый там же, где и сегодняшняя еда, и приветливо кивнул:

— Добро пожаловать!

Девочка тут же плюхнулась на кожух, оставив место брату, и потянула носиком. Очень грязным маленьким носиком:

— Мяса? Зофа будит мяса?

— Будет, — пообещал Бартош, снимая с углей палку с подрумяненным лай-барашком. — Меня дядькой Маментием зовите, а ты, стало быть, Зофа?

— Софья, — перевёл на понятный язык мальчишка. — А я Пётр.

Дальше расспрашивать гостей было бы нарушением вежества и всех правил приличия. Даже в сказках баба Яга сначала кормила добра молодца, потом поила и спать укладывала, и только на следующее утро приступала к расспросам. А там или помогала, или съедала его самого.

Дети блестящими от голода глазами заворожённо наблюдали, как Маментий ловко разделывает на куски приготовленную дичину. Ну так правильно, с хорошим-то ножом у любого ловко выйдет. А без справного ножа корзинщику нельзя — где лозу нарезать, где хлебушка покромсать, где у зазевавшегося растяпы на базаре кошель подрезать. Никак нельзя без ножа в хозяйстве. Правда, от всего хозяйства вот только он единственный и остался.

Получив свою долю на листе лопуха, Софья придирчиво осмотрела доставшийся брату кусок. Маментий хотел было посмеяться уже развившейся жадности в таком юном возрасте, но девочка нахмурилась и сказала:

— Ему нада бойсе скусна! Ему мяса бойсе!

Бартошу стало стыдно от едва не озвученных нехороших мыслей, и он заверил:

— У нас ещё много мяса.

Софья кивнула и посмотрела на Маментия, явно что-то ожидая. Да и Пётр не торопился приступать к еде, хотя было видно, что сдерживается из последних сил.

— Ах да, молитва… Отче наш, иже еси на небесех…

И с огромным удивлением увидел, как мальчик перекрестился слева направо, и произнёс что-то подозрительно напоминающее «Pater noster». Вот же несчастье на голову свалилось! Только католиков до полного счастья и не хватало!

Подумал… и промолчал, удержавшись от искушения прогнать пинками проклятых латынских выблядков. Ничего, перетерпит, и не такое приходилось терпеть. Вот покормит, и пойдёт своей дорогой, а детишки пусть идут своей. Какое дело ему, Маментию Бартошу, до чьих-то там детишек? Нет, в самом деле…

Ну ладно, завтра с утра пойдёт, а то уже вечер подступает, и как-то не по-божески будет оставить брата с сестрой в глухом лесу на ночь. Сам же выбирал место подальше от дорог, забравшись в непролазные дебри. Тут и медведь заблудиться может.

Дети, не знавшие про мысли доброго дяденьки, наверное были уверены, что все их беды и невзгоды остались позади. Софья смешно чавкала, обгладывая ребрышки, и не обращала внимания на осуждающие взгляды старшего бата. Да так и уснула внезапно с косточкой в руке, сморённая сытостью, привалившись к плечу Петра. Тот осторожно уложил сестру на кожушок, подвинувшись к самому краю, и продолжил грызть жилистое мясо, отгоняя от неё комаров.

Ага, вот оно, беззаботное благородное детство! Это тебе не терем о трёх поверхах, где десятки челядинцев готовы с топорами броситься на любого жужжащего кровососа. Простым вот людям комарьё нипочём. Не очень-то ему по вкусу грубая хлопская кровь.

Доев свою долю, Петр не стал просить добавки, хотя бросал заинтересованные взгляды на оставшуюся половинку собачьей тушки, а со всем вежеством поблагодарил:

— Спаси тебя Господь, пан Маментий.

— Не пан, — поправил Бартош. — Просто Маментий. Давно голодные ходите? И почему одни?

Пётр невесело вздохнул как умудрённый годами муж:

— А нет никого, дядька Маментий. Три дня как уж совсем никого нет.

— Что случилось?

Мальчик пожал плечами:

— Отец с в прошлом годе на Москву пошёл с князем Казимиром, да так и не возвернулся, и когда жить в маетке стало страшно, матушка захотела отвезти нас в деду в Гродно. Там у него настоящий замок! Как у лыцарей в книгах!

Ну вот ещё и это. Многие ли детишки в этом возрасте знают о существовании не только лыцарей, но и книг? Не духовного содержания, те могут и в церкви увидеть, но чтоб про тех самых лыцарей? Маментий, кстати, знал, а после удачного ночного посещения лавки жидовина Яхамки и держал в руках такую книгу, а потом продал её другому жидовину из немецких земель, случаем оказавшемуся в Дрогичине. Сколько же это лет назад было? Ну да, давно… сам тогда чуть постарше нынешнего Петра пребывал. НО то нужда заставила.

А мальчишка продолжил:

— Дед слуг прислал два десятка при бронях и оружии, мы и поехали. В дороге узнали, что Гродно чёртов Короткевич себе забрал, а дедушке на площади перед народом голову срубил. Ехать-то и некуда стало.

— А потом? — Бартош примерно догадывался, что произошло дальше.

— Потом слуги ушли, забрав кошели с грошами, а матушка решила вернуться обратно. Возок с конём нам оставили. Саблю ещё дали, чтобы от волков отбиться.

— Отбились?

— От волков-то? Мы их и не видели, но на дороге перед возком дерево упало, да стрелы полетели. Матушка нас с Софкой в кусты столкнула, саблю взяла, да на татей пошла. Её стрелой убили почти сразу же, а нас и не искали.

Маментий покачал головой. Сам бы он никогда не смог отдать свою жизнь, чтобы остался жить кто-то другой. Не лыцарь же и не шляхтич. Собачьего мяса чужим и то жалко. Ладно, перетерпит до утра, да к потом к дороге выведет. Дорог-то здесь немного, авось и встретятся сердобольные люди, что пожалеют сироток. Даже если и похолопят мальцов, в том ничего плохого нет. И в холопстве люди живут, хоть особой воли и не будет, зато с голодухи не помрут. Пусть попробуют шляхетские отродья какова доля бессловесного быдла. Оно для спасения души зело пользительно.

Вздохнув и переборов внезапно подступившую хозяйственность, Бартош отмахнул ещё один кусок мяса, и протянул Петру. Сам же поднялся на ноги — детишек на ночь всё же нужно укрыто в шалаше. Мало ли дождик соберётся?

Шалаш получился на загляденье. Даже не шалаш, а целая крепость с плетёными из тонких ореховых прутьев стенками, с покрытой густыми еловыми лапами крышей, устланный изнутри толстым слоем свежего камыша, благо его на здешних болотах чуть ли не больше чем деревьев. Поместились все трое, сначала выкурив набившихся комаров дымом прошлогодних сосновых шишек.

Софья даже не проснулась, когда Маментий поднял её вместе с кожушком и переложил на новое место. Зато спала беспокойно, вскрикивала во сне и крепко вцеплялась то в Бартоша, то в старшего брата. А совсем под утро проснулась и тихо-тихо заплакала, стараясь не разбудить и не рассердить доброго дядьку Маментия.

Но тот и сам не спал, снедаемый тяжёлыми мыслями. Вроде бы окончательно решил довести детей до торной дороги и там оставить, и в то же время раздумывал, что собачатину нужно будет доесть с утра, пока окончательно не испортилась, а к вечеру требуется опять раздобыть что-то съедобное. Софье хорошо бы молока найти. И хлебушка, да… Ржаного такого, духмяного! Чтобы мякины да лебеды в нём поменьше половины было. И котёл бы где приглядеть — мелкие без варева долго не протянут. Ага, и ложки им завтра вырезать обязательно. Не руками же они станут из котла хлебать?