Чтение онлайн

– Согласен, незамерзающий порт на Дальнем Востоке нам нужен. Но вы, товарищ Рычагов, не все изложили в своем плане…

– Да, товарищ Сталин. Я предлагаю не доводить войну с Японией до победного конца. Курилы, Южный Сахалин и Маньчжурию мы у япошек отнимем, но лучше бы договориться с ними по-хорошему. Императорская армия и флот сковывают на Тихом океане крупные силы американцев и англичан. Вот и пусть сковывает. Мы даже можем помочь Токио – подкинем японцам леса, нефти, угля, стали… Танков, орудий, самолетов – старых, разумеется. И пусть воюют! Пусть высаживают десант в Калифорнии или в Австралии, топят линкоры англосаксов и сбивают их «летающие крепости»!

– Вы мыслите как стратег, товарищ Рычагов, – усмехнулся Сталин. – Поддерживаю и одобряю. Американцы торговали с Гитлером втихушку, наживаясь на наших смертях, так отчего же нам не дозволено подобное? Однако решительный бой грянет не на Тихом океане, не в Азии, а в Европе. Наши войска из Италии и Германии, из Западной Франции мы выводить не станем. Перебросить танки к Ла-Маншу несложно, тем более что Черчилль задумал «Немыслимое» [400] . Верно, товарищ Берия?

– Да, товарищ Сталин, – почтительно отозвался нарком. – Операция под таким названием разработана этой весной по заданию Черчилля. Англичане и американцы боятся нашего присутствия в Западной Европе. По сути, они поддерживали Гитлера в его войне с СССР. План сухопутной кампании, согласно операции «Немыслимое», предполагает нанесение двух главных ударов от линии Цвиккау – Хемниц – Дрезден – Гёрлиц, чтобы «освободить» Польшу.

– Освободить от нас? – усмехнулся вождь.

– Да, товарищ Сталин. Удары будут нанесены по направлениям Штеттин – Быдгощ и Лейпциг – Бреслау. Предполагается ввод англо-американских войск в Вену, Прагу и Берлин. Весь смысл наступления бывших союзников заключается в том, чтобы Восток Европы не оказался в сфере нашего влияния, а Константинополь не стал советским.

– Станет, – буркнул Сталин. – Однако победить Англию на суше – это мы сможем, но что мы противопоставим ее Королевскому флоту? Товарищ Кузнецов?

– В строю РККФ находятся линкоры «Ленин», «Александр Невский», «Иоанн Грозный», «Киров», «Марат», – перечислил нарком флота. – Плюс итальянский «Имперо», немецкие, тоже еще не переименованные линейные корабли – «Шарнхорст», «Шлезиен» и «Шлезвиг-Гольштейн». Два последних, однотипных, можно назвать в честь Маркса и Энгельса, товарищ Сталин.

– Хорошее предложение, – кивнул Иосиф Виссарионович.

– А еще есть недостроенный немецкий авианосец «Граф Цеппелин», – продолжал Кузнецов, – тяжелые крейсера «Дойчланд», «Адмирал Шеер» – этот пока на ремонте, как и «Адмирал Хиппер». Легкие крейсера «Эмден», «Кёльн», «Лейпциг» и «Нюрнберг». Шесть больших океанских подлодок типа XXI – это огромные субмарины. Итальянские тяжелые крейсера «Больцано», «Тренто», «Триесте», «Гориция», «Сан-Джорджио» приписаны к Черноморскому флоту. Плюс наши крейсера и, главное, – авианосцы! В Молотовске, Николаеве и Ленинграде ударно строятся БДК – большие десантные корабли. С этими силами, думаю, мы сможем устроить блокаду Британских островов и высадку десанта.

– В том случае, – сухо заметил Молотов, – если Вашингтон и Лондон объявят нам войну.

Сталин кивнул.

– Разумеется. Первыми развязывать войну мы не станем.

– Согласно операции «Немыслимое», товарищ Сталин, – вставил Берия, – началом боевых действий выбрано 1 июля.

– Время еще есть, – сказал вождь.

В это время грянул особо сильный залп, и в небе над Москвой распустились букеты огненных цветов.

– Мы подняли красный флаг над Рейхстагом, – медленно проговорил Сталин, – поднимем его и над парламентом в Лондоне.

Тигриные глаза вождя уставились на Ивана.

– Нам удалось изменить историю, товарищ Рычагов, – медленно проговорил Иосиф Виссарионович, – и теперь никакие путешественники во времени или пришельцы из космоса нам не помогут.

Присутствующие изобразили недоумение, иные даже нахмурились: Сталин и не так давно опальный Рычагов говорили о вещах, известных лишь им двоим.

– Справимся сами, товарищ Сталин, – улыбнулся Жилин. – Наше дело правое!

– «Стингер» слева! – закричал командир вертолета. – Т-твою-то ма-ать!

Семиклассник Сергей Лобанов прилип к иллюминатору. Огненно-дымный шлейф, оранжевый и загогулистый, догонял их Ми-восьмой, а на земле, в месте пуска, поднимались клубы пыли, сверху походившие на облако. Ведомый вертолет ушел влево, вычерчивая лопастями пунктирный световой круг, и канул за Памирские горы.

– Уходим! Живо!

– Берегись!

Лобанов-старший, полковник и начальник заставы, рявкнул командирским голосом:

– Вверх рви, вверх!

– А я что делаю?! – огрызнулся пилот.

Сбоку просунулся штурман-оператор Федя Манюта, бледный до синевы.

– Это засада! – завопил Манюта, глаза по пять копеек. – Все, вешалка [401] нам!

– Молчать, «правак»! [402] – заревел полковник.

Надрывно свиристя, «вертушка» пошла набирать высоту. Поздно!

«Стингер» угодил в правый двигатель. Гром взрыва ударил по ушам, а вертолет так подбросило, что Сергей вцепился в свой откидной стульчик, боясь вылететь вон. Чудилось ему – прямо над ним проходит железнодорожный состав, грохоча и скрежеща металлом. «Все, – мелькнула паническая мысль, – отгулял я свои каникулы!» Приложив усилие, он оторвался от иллюминатора и глянул за дверь со стеклянным окошком, задернутым зеленой шторкой. Там гудел и качался грузовой отсек. У правого борта жались на жесткой скамье Искандер со смешной фамилией Тиндарид и Гефестай Ярнаев, одноклассники Сергея и наперсники детских забав. Рядом с ними, хватаясь за пульт, сидел дядька Искандера и Гефестая, борттехник Терентий Воронов. Это был немолодой жилистый мужчина с жестковатым загорелым лицом и шапкой густых седеющих волос, одетый в потертый комбез и коричневую кожанку с косыми молниями на карманах.

– Серый, надень! – Лобанов-старший сунул Лобанову-младшему шлем с ларингами и натужно пошутил: – По ТэБэ полагается!

С трудом разлепив пальцы, Сергей натянул шлем-«горшок» и сжался, оцепенело глядя на горный склон. Склон, качаясь и кренясь, надвигался титанической клюшкой. Щас как вдарит по «шайбе»…

– Пытаюсь сесть! – проскрипело в наушниках.

«Да куда ж тут садиться?!» – ужаснулся Сергей.

Скат горы от седловины шел полого, а затем резко обрывался, падая почти отвесно до самого дна долины Кала-и-Нур, километра на полтора вниз. Только по самому перегибу кручи белела тропа, расширяясь в одном месте, но и этот пятачок усыпали валуны. По тропе «в ниточку» брело человек двадцать, ведя в поводу навьюченных лошадей.