Чтение онлайн

– Опять ждать, – тоскливо вздохнул Сиротин.

– Ну, ничего, – попытался успокоить его Хомяков. – Может быть, совсем недолго осталось. – «Знал бы ты, насколько недолго», – пронеслось в голове. Хомяков протянул Сиротину руку, которую тот неуверенно пожал. Было немного жаль его, этого невезучего парня, но невыполнение задания Совета Десяти было чревато такими последствиями для самого Хомякова, что лучше было даже не представлять, и он нехотя опустил руку в карман, где лежало небольшое зеркальце. – А вы пока не раскисайте, авось немного осталось, а то вон как опустились. Душ, зарядка, ежедневное бритье… Вы же чекист, а посмотрите, как выглядите. Он, достав зеркальце, поднес его к лицу Николая Ивановича, мысленно отсчитывая секунды.

Досчитав до пяти, он убрал его, торопливо пожелав всего наилучшего, быстро вышел из палаты. Хотелось оглянуться, но он сдержал себя. Ни к чему, а то потом приснится еще.

У ворот психиатрической лечебницы Александр Валентинович остановился перед гигантской лужей, растянувшейся во всю ширину улицы Июльских Дней. Редкие машины проезжали по ней, разбрызгивая грязную талую воду на неровные бордюры выщербленного тротуара. Хомяков прошел несколько десятков метров вдоль этой лужи, потом достал зеркальце из кармана, завернул его в носовой платок, положил на асфальт и несколько раз сильно припечатал каблуком, нещадно измельчая в крошку древнее творение венецианских мастеров. Потом аккуратно поднял платок с земли и высыпал осколки в стоящую рядом заплеванную урну. Следом выкинул и сам платок. Все инструкции были выполнены безукоризненно. Можно было возвращаться в Москву.

Скромный особнячок за высоким забором на Садово-Кудринской улице почему-то стоял не в один ряд с другими домами, а был метров на пятьдесят сдвинут в сторону от Садового кольца, затаившись в глубине небольшого садика, как будто прячась от взглядов случайных прохожих. Впрочем, прохожие и сами старались обходить этот дом стороной, боясь вслух произнести имя его хозяина. Здесь проживал Лаврентий Павлович Берия. Да и вид рослых солдат НКВД, постоянно дежуривших у высокого забора, тоже внушал определенные опасения. Мало ли что может не понравиться в тебе бдительным служивым, а тогда поди объясни, что ты шел мимо, а остановился с одной целью – прикурить. Могут такого огоньку поднести – не брови с ресницами опалит, а вся жизнь синим пламенем сгорит.

Вот почему сам хозяин особняка, выходя из машины, посторонних людей на улице никогда не видел. И это на улице, а уж внутри дома и говорить не приходится! Чтобы кто-то прошел незамеченным, миновав его оркестр (а именно так за глаза называли бериевскую личную охрану, переносившую оружие в футлярах для музыкальных инструментов), такое и вовсе было неслыханно. Однако сегодня что-то было не так, и когда Лаврентий Павлович зашел в свой кабинет, он сразу почувствовал, что находится здесь не один. Оцепенение прошло быстро, и виду, что обнаружил постороннего, он не подал. Только, вопреки обыкновению, не стал зажигать верхний свет, а принялся, насвистывая, деловито копаться в столе, извлекая из верхнего ящика какие-то бумаги. Наконец, небрежно бросив на темно-зеленое сукно стола четвертую по счету папку, он задвинул ящик и ухватился за ручку среднего, где у него хранился ТТ.

– Не стоит, – подсказал низкий грудной голос за спиной. – Во-первых, я его на всякий случай разрядил, а во-вторых, сегодня пистолет вам ни к чему, поговорим да и разойдемся.

– Смотря о чем поговорим, – многозначительно протянул Лаврентий Павлович, но в ящик не полез. Вместо этого осведомился: – Я могу включить свет или мы так и будем говорить в темноте?

– Разумеется, можете. Но одна просьба: давайте обойдемся настольной лампой. Резкий дневной свет мало способствует взаимопониманию, а оно нам понадобится.

Берия иронично хмыкнул и неспешно протянул руку к выключателю. Мягкий зеленоватый свет осветил внутреннее убранство кабинета. Было оно скромным, ничего особенного: небольшой шифоньер в углу, кожаный диван с парой кресел, стол с простым стулом подле да несколько книжных шкафов. К относительной роскоши принадлежал разве что большой ковер на полу: мягкий, с длинным ворсом, он был еще лет десять назад привезен владельцу кабинета из Тегерана. Вот книг – тех да, действительно было много. Книжные шкафы, можно сказать, были битком ими забиты. Причем книги разнообразные, как научные, в основном связанные с архитектурой, которой очень увлекался Лаврентий Павлович, так и художественные. Отдельную полку занимали грузинские авторы. На других языках не было: Берия был практик и не собирался, как ненавидимый им Жуков, выставлять на видное место кучу томов в солидных переплетах с золотым тиснением, но… на немецком языке, из которого Георгий Константинович знал только два устойчивых словосочетания: «Гитлер капут» и «хенде хох». Очень не нравился Берии Жуков, и даже сама мысль, что они могут быть чем-то похожи, была ему неприятна. Ну и, действительно, если уж на книжной полке у Берии появлялась книга, то он ее обязательно читал. Вдумчиво, с карандашом в руках, делая на полях короткие пометки неровным нервным почерком.

– И как у вас только хватает времени на чтение? – благожелательно заметил голос.

Берия повернулся к его обладателю и наконец увидел своего таинственного собеседника, сидящего в кресле в углу комнаты. Лаврентий Павлович чуть помедлил с ответом, оценивая непрошеного посетителя опытным глазом, уже через несколько секунд пришел к выводу, что наглец, столь загадочно проникший к нему в кабинет, явно из иностранцев. И дело было вовсе не в одежде и даже не во внешности, хотя и явно нерусской. Впрочем, этот смуглокожий незнакомец с большим носом, кустистыми черными бровями и глубоко посаженными глазами был вполне типичен для доброго десятка национальностей из тех многочисленных сотен, что населяли Советский Союз. Но свободная осанка, непринужденная манера поведения, эдакая легкая, вольготная, слегка расслабленная, хотя и не наглая, – вот что отличало его в первую очередь. Простой советский человек перед членом политбюро, входящим в пятерку первых лиц государства, так сидеть никогда не будет.

«Это уж и вовсе ни в какую калитку, – раздраженно подумал он, как обычно путая русские пословицы. – Совсем Игнатьев мышей ловить перестал. Иностранцев в Москве всего ничего, и то они у него расхаживают где ни попадя. Не-ет, пора ставить о нем вопрос перед Хозяином. Давно пора».

– Игнатьев здесь ни при чем, – пояснил человек, словно читая мысли хозяина особняка. – Да и охрану свою ругать не стоит. Они у вас достаточно бдительные.

– Тогда как же вы прошли мимо моих… бдительных? – мрачно осведомился Берия.

– Ну-у, скажем, мне помогло искусство Мессинга, – улыбнулся тот.

Вольфа Мессинга Берия знал, хотя и относился к нему с настороженностью, подозревая его в каком-то изощренном шарлатанстве, а все его чудеса считал за трюки фокусника. Пускай не обычного, а почти гениального, но все равно фокусника. Иной оценки угадываниям Мессинга и в особенности его предсказаниям прагматичный и приземленный ум Лаврентия Павловича дать не мог. Впрочем, касаемо последних, то тут еще дедушка натрое сказал, верны они или нет. Да и что он, в сущности, напророчил? Победу СССР? Про нее и без того все знали, весь советский народ. Что же до остального, то… поживем – увидим.

А кроме того, некоторые из его прогнозов звучали и вовсе дико. Самому Лаврентию Павловичу он после долгих уговоров напророчил вовсе несуразное: быть расстрелянным. Нет, по нынешним временам это звучало вполне правдоподобно, но Берия предусмотрительно уточнил, неприметно кивнув наверх: «Хозяин?» Мессинг нахмурился, не понимая, о ком идет речь, потом дошло, и он ответил: «Нет, после его смерти». Помнится, услышав такое, Лаврентий Павлович чуть не расхохотался, с трудом сдержав улыбку. Удивительно, что этот маг-недоучка не мог взять в толк простейшую мысль: если уж Берии повезет пережить смерть Кобы, ему тогда сам черт не страшен.

– Так вы, как вас там, его ученик?

– Зачем вам мое имя? Впрочем, пусть будет. Зовите меня, ну, например, Андреем Андреевичем, – предложил гость. – А что до ученичества, то… Не находите, что я несколько староват для ученика?

Берия критическим взглядом окинул Андрея Андреевича. Пожалуй, и впрямь. Вон сколько седины на курчавой шевелюре. Да и морщины на лице… Таких ни у тридцати, ни у сорокалетних не бывает.

– И откуда же вы? – полюбопытствовал Лаврентий Павлович, прекрасно понимая, что его собеседник соврет.