Чтение онлайн

– Они оба за рекой, – сказал Керим и отдал мне сына. – Их души далеко, и их душам будет легче там, чем здесь, а потом они вернутся, государь. Во всяком случае, Яблоня вернётся.

Я прижал к себе Огонька, вдохнув его чудесный запах – молока, Яблони и чистого крохотного зверя. Он сонно привалился головкой к моему плечу – его юная душа тоже витала в далёких краях. Я явственно видел гранатовый отсвет над тёмным пушком на его головке.

Антоний и его шаман, кажется, почувствовали, как и мои крылатые бойцы. Они просто встали с травы, подошли – и поднялись на кучу хвороста, рядом, обнявшись. Исходящее от них обоих багряное сияние, видимое мне так же отчётливо, как и солнечные лучи, загнало тёмное облако назад в подземелье.

– Я навсегда останусь здесь, – сказал юный шаман с восхищённой тревожной улыбкой и болью в зрачках. Он сжимал медный амулет с глазом, висящий на шее, так что побелели костяшки пальцев. – Это даже больше, чем я хотел.

– Доминик, – сказал Антоний, – и ты, Ветер… знаете, мне было предсказано, что я сгорю. Этот костёр лучше того, который мне был на роду написан… Куда же бежать от судьбы? Я ничего не боюсь.

Керим посмотрел на солнце и запел. Мои воины-аглийе стояли вокруг с напряжёнными лицами, и мне, как и им, было больно от ожидания воплей, запаха горящего мяса, и вида обугливающихся костей, и живой человеческой плоти, превращающейся в серый летучий пепел. Керим присел на корточки и принялся перебирать ветки – пламя, высокое и прозрачное, вскинулось внезапно и стремительно, сразу охватив и хворост, и одежду северян, и их тела.

Вот тут-то Нут и явила свою первую и последнюю милость к пришельцам, вызвавшимся напасть и вызвавшимся её остановить. Медная побрякушка маленького шамана вдруг воссияла сквозь его ладонь чистым солнечным светом, и этот свет стремительно наполнил и шамана, и царевича, как вода наполняет стеклянные сосуды. Несколько мгновений мы все видели, как их тела светились изнутри, как светятся тела шаманов, заклинающих Священный Костёр. Они ухватились друг за друга, будто боялись растеряться в Вечности, но их лица выражали не столько удушье и боль, сколько глубокое удивление. Внезапно огонь вспыхнул ослепительной белизной, что заставило всех вокруг, кроме, быть может, Керима, отвернуть лица. Когда сияние померкло, северян не было.

Просто не было – ни тел, ни костей, ни праха. Костёр медленно пожирал обугленные поленья. В монолите скалы за ним не было ни намёка на провал. Мне показалось, что в трещинах камня даже растёт вековой мох.

– Хей-я, – протянул Рысёнок, очнувшийся первым. – Я думал, они умрут у нас на глазах.

– Я тоже, – сказал Керим невозмутимо. – А теперь я думаю, что их битва ещё не кончена. Им, верно, ещё воевать и воевать на том берегу; у этого северянина не северная армия теперь будет – с ним Клинок, Ясень, Прибой теперь будут, с ним твои близнецы теперь будут… Маленький шаман тебе обещал эту дыру закрыть навсегда, так вот у этой дыры теперь с той стороны часовые будут. Шаман, Солнечный Пёс, ещё никогда не уходил так – но если уж ушёл, то у нас с той стороны теперь союзники будут, шаман царевичу верный путь покажет. Что бы шаман ни думал о себе, его душа все пути знает…

Керим нагнулся и вынул из костра горящую головню. Потом прошёл сквозь пламя к скальной стене, – светясь, как светились ушедшие северные братья, – и тлеющим деревом начертал на камне знак Сердца Города, тут же полыхнувший солнечно-белым и оставшийся золотым.

Северяне медленно, одёргивая друг друга, приблизились и рассматривали угли, догорающие в костре. Насколько я мог понять, они шептались о чуде.

Сын проснулся и потянул меня за воротник. Я обнял его, отошёл от костра и присел рядом с Яблоней, всё ещё крепко спавшей на траве. Надо было делать множество дел, осмыслить множество приобретений и потерь – но солнце шло по небу, а я смотрел в её лицо, детски-нежное во сне, и не мог оторвать взгляда…

Я потом сам удивлялся, как это умудрился не испугаться. Но, услышь, Нут, не испугался ни капли – взбесился.

Это меня господин испортил. Если с рабом всё время разговаривать, как со свободным, да ещё всё время называть его бойцом – то даже такой, как я, заберёт себе в голову, что он боец. Когда эти твари появились из-за поворота дороги, у меня даже дух захватило от злости: мы что ж, выбрались с серого берега живыми, чтобы зверюги нас сожрали?

Яблоня ахнула:

– Какие мерзкие!

А я усмехнулся, как Рысёнок, и сказал:

– Они, госпожа моя, нас не видят. А если увидят и нападут – здорово пожалеют.

И Молния одобрительно огрела меня по спине ладонью.

– Да, – сказала, – бесхвостый, это ты отлично выразил. Но нам с тобой всё-таки хорошо бы перенести Яблоню с малышом через ущелье на крыльях.

– А я? – возмутилась Пчёлка.

– А ты доберёшься пешком, – отрезала Молния.

– Я тяжёлая, – сказала Яблоня.

Мы не послушали – попробовали. Я же не хуже Молнии помнил, как Месяц и Мрак перенесли нас через пропасть куда шире этой, легко-легко – только мы не учли, что у мужчин крылья просторнее и мощнее и силы гораздо больше. Молния Яблоню даже от земли не смогла оторвать. Я её поднял, на половину роста примерно – но напрягая все силы и на короткое время. И из всего этого выходило, что даже вдвоём мы её через ущелье не перетащим – вместе разобьёмся. А рисковать у нас никакого права нет.

Яблоня улыбалась, хотела нас утешить:

– Да они и не смотрят, – но когда мы стали тихонько пробираться дальше, эти исчадья нас всё-таки учуяли.

Пчёлка заорала, как ошпаренная кошка, и понеслась куда-то, не разбирая дороги, а Яблоня просто замерла на месте, когда такая тварь – железный богомол в два человеческих роста – повернулась и пошла в нашу сторону. Мы с Молнией переглянулись – и я как закричу:

– Госпожа, беги, беги!

И взлетел. Ещё успел заметить краем глаза, как Яблоня побежала прочь по тропе.

Я подумал, что их надо взбесить и увести. Может, удастся так, что они в пропасть сорвутся и разобьются, может, мы им глаза выцарапаем, но главное – взбесить, чтобы они про Яблоню забыли. И крылья меня слушались, как никогда. Я ни разу раньше так здорово не летал.

Молния сразу на них накинулась – и я вцепился в башку одному. Думал, глаза у них твёрдые, а они оказались не твёрже печёного теста – сразу подались под когтями. Я дёрнул – и почувствовал, что у меня много всякой дряни осталось на когтях. Я и обрадовался: так ему, гаду!

Не слишком-то опытный я солдат, честно говоря. Я остерегался, чтобы он меня кусалкой не ухватил, а про лапы забыл. А он меня лапой достал.

Помню, ветер в ушах свистнул – и я ещё услышал, как шмякнулся об камень и как кость хрустнула. А потом стало больно, жутко больно – и темно.

Темнота рассеялась мало-помалу. Вокруг было смутно как-то, серо – медленно, будто во сне. Я вроде бы сидел в траве – или не в траве, а в чём-то вроде пепла, сером… Ничего толком не рассмотреть, но впереди что-то блестит, тускло, как старое зеркало.

И я понял, что это – река.

Убил меня гад.

Но мне это было вовсе не страшно и не удивительно. Тупо как-то, безразлично. Понятно, что надо встать и идти, будто это приказал кто-то, но вставать не хочется. И ни о чём не думается.

Так я сидел, сидел – время тянул, будто мне тот же голос сказал, что назад пути не будет, если пойду. Не знаю, долго просидел или нет. Показалось, что Молния меня звала, голос откуда-то издали, вроде как с того берега или из-под воды, мол, иди ко мне, бесхвостый, здесь хорошо, вот увидишь – но я так и не пошевелился.