Чтение онлайн

Я не стал рассказывать, что Блок в Москве ушел по знакомым, и куда-то пропал, а у меня не было ни времени, ни сил его разыскивать.

– Николай Степанович, вы занятой человек, поверьте, и я тоже. Поэтому, сразу скажу, что как поэт вы мне сейчас не нужны, да и не напишет поэт ни по политическому, ни по социальному заказу. Скажите мне – не хотите ли съездить куда-нибудь? Понимаю, вы бы в Абиссинию съездили, но туда пока путь заказан.

– А куда, в Индию? – с иронией поинтересовался Николай Степанович.

– А почему в Индию, а не в Персию? – удивился я. – Еще можно в Афганистан, если захотите.

– С год, или чуть больше, ко мне заявилась какая-то немолодая дама, – пояснил Гумилев. – Показала записочку, этакий вопросник – когда планируется поход в Индию, кто планирует, какими силами… Вопросы такие, словно я заместитель товарища Троцкого. Ответил ей, что о походе я ничего сказать не могу, и вообще, это не по адресу. Она повздыхала, да и ушла.

Любопытно, что это за немолодая дама? Провокатор? И отчего явилась именно к Гумилеву? Помню, что полтора года назад Троцкий действительно планировал пойти в поход, постирать портянки в Индийском океане, но передумал. И была секретная записка, предназначенная лишь для членов ЦК РКП (б). Стало быть, не такая уж записка и секретная, если о предполагаемом походе писали даже в европейских газетах. Скорее всего, мои коллеги из контрразведки искали источник «утечки» информации, и для порядка проверяли всех мало-мальски подозрительных лиц. А Гумилев – фигура очень подозрительная. Путешественник, бывал еще и в Англии накануне революции. Странно даже, что Николай Степанович умудрился прожить три года в Советской России, и до сих пор остался политически нейтральным, вроде Волошина. Но Волошину легче, он в Крыму, а этот-то здесь. Кто у нас в девятнадцатом году заведовал контрразведкой? Павловский, как первый заместитель Дзержинского по ОСО? Нет, в девятнадцатом, когда Троцкий накатал свой проект, начальником был мой «крестный» товарищ Кедров. Этот мог использовать и даму. Правда, «источник» не там искал Михаил Сергеевич. Чтобы знать секретный план похода, нужно иметь контакты либо в ЦК, либо в Коминтерне.

– А вам не предлагали устроить революцию в Абиссинии? – поинтересовался я.

– Нет.

Слишком поспешно ответил. И взгляд стал какой-то странный.

– Предлагали, – констатировал я. Усмехнувшись, продолжил. – Предлагали в очень высоком кабинете. Григорий Евсеевич предлагал? – Гумилев только скривился, а я продолжил. – Понял, кто предлагал. Но вас попросили никому об этом не говорить. Вы, разумеется, отказались проводить революцию в стране, где до сих пор существует рабство, но слово никому не говорить дали, а свое слово вы сдерживать умеете.

– Это лишь ваши предположения, – сухо отозвался Гумилев.

– Мои, разумеется, а чьи же еще? – улыбнулся я и решил сделать еще одну попытку. – Так как насчет поездки? Любая европейская столица – выбирайте.

– Вы так всемогущи, что можете отправить меня в любую европейскую столицу? – усмехнулся Николай Степанович.

– Даже в столицу Северо-Американских соединенных штатов, – сообщил я. – Я вам представился не полностью. Я не только сотрудник ВЧК, я начальник Иностранного отдела. То есть, начальник внешней разведки.

– Политической разведки, – уточнил поэт.

– А чем она хуже военной разведки? – удивился я. – Ваши поездки в Африку кто финансировал? Только не говорите, что вы путешествовали за свой счет, или за счет Музея антропологии и этнографии Императорской Академии наук. У музеев на такие предприятия денег не хватит. А ваш меморандум о военном потенциале Абиссинии, что вы передали в Генеральный штаб накануне войны?

Гумилев продолжал хранить молчание, ни опровергая, ни соглашаясь с моими доводами, а я пытался достучаться до его разума.

– Николай Степанович, пока я не смогу отправить вас в Абиссинию – не та ситуация, но через год, или два, обещаю. Вы хорошо знаете страну, людей, вы даже знакомы с императрицей и регентом Тафари – а он не сегодня-завтра станет императором [115] . Рано или поздно Италия заявит свои права на Эфиопию, чтобы соединить Эритрею и Сомали в единое целое, снова начнется война эфиопов и итальянцев, и нам нужно иметь в этой стране своих людей. Не хотите?

– Нет, Владимир Иванович, не хочу, – отозвался Гумилев. Поднявшись, он сказал. – Не смею вас больше задерживать.

Теперь поднялся и я. Посмотрев на поэта, грустно продекламировал:

– Хорошо сказано, правильно, – улыбнулся Гумилев. – Я бы так про себя не написал. – Неожиданно Николай Степанович протянул мне руку и сказал. – Спасибо Владимир Иванович за заботу. Я даже стал несколько лучше относится к чрезвычайной комиссии. Если бы вы появились хотя бы год назад, я бы дал согласие. А теперь…

Что случилось теперь Гумилев не сказал, а я не стал спрашивать. Попросил только:

– Николай Степанович, если, не дай Бог, вас все-таки арестуют, скажите вашему дознавателю, что вы беседовали с Аксеновым, и тот предложил вам сотрудничество, а вы обещали подумать. Хорошо?

– Я скажу, что Аксенов предлагал мне сотрудничество, но я отказался.

Я добирался до Фонтанки в расстроенных чувствах. Скажите, бывали ли у меня раньше такие «обломы»? Возможно, что и бывали, но отчего-то не вспомню. Я-то рассчитывал с ходу убедить Николая Степановича Гумилева в необходимости поработать на русскую разведку, но он уперся. А ведь казалось, поэт должен был ухватиться за шикарное предложение – уехать из голодного Петрограда в одну из европейских столиц! Догадывался, что русские поэты (имею в виду, настоящие!), контужены на всю голову, но, чтобы настолько, как Гумилев! Прекрасно зная мои возможности, не побоялся указать на дверь. Смелый парень. Интересно, почему? Нет, не почему смелый, а почему отказался? Объяснений может быть несколько. Первое: он настолько ненавидит ВЧК, что даже мысль о сотрудничестве с нашей «конторой» кажется нелепой и недостойной дворянина и офицера. Второе: Гумилев устал от предыдущих приключений, войны, и он, как Мастер желает только покоя. Будет сидеть в скромной комнатке, дождется своей Маргариты (правда, у Николая Степановича почти все женщины были Аннами) и заниматься литературными делами. Третье: заговор Таганцева, за участие в котором поэта расстреляли, не досужая выдумка чекистов, а Николай Степанович и на самом-то деле готовился принять в нем активное участие, а мое предложение могло помешать его планам. Четвертое: Гумилев на самом-то деле принял предложение Зиновьева и собирался отправляться в Абиссинии.

Четвертая объяснение притянуто за уши, потому что прими поэт предложение, он бы о нем не стал рассказывать. К тому же, Григорий Евсеевич лично курировал расследование по заговору Таганцева, и Николая Степановича приговорили к расстрелу не без его участия. Может, это на самом-то деле была месть руководителя Коминтерна за отказ от сотрудничества? Кстати, не лишено смысла. Были бы у меня подходы к Коминтерну, узнал бы.

Пятый вариант заключался в том, что великому поэту не понравился лично я, но это я тоже отметаю. Чтобы я, такой обаятельный, да не понравился?

И что же теперь? Предоставить Гумилева собственной участи, или сделать еще одну попытку? Надо подумать. Нет, если бы была такая необходимость, нашел бы средства давления на поэта, тем более, что знаю детали его биографии, его слабости. Другое дело, что мне нужен не сломанный Гумилев, а человек, искренне убежденный в правоте своего дела, готовый трудиться не за страх, а за совесть. Другой вопрос – а насколько лично мне нужен Николай Степанович? Иностранный отдел ВЧК не погибнет без сотрудничества с поэтом, а вот сам поэт, без сотрудничества с нами, точно не выживет. Стало быть, позвоню-ка я для начала начальнику Петрочека товарищу Смирнову, чтобы взял Николая Степановича под свою опеку. Нехай присматривают питерские товарищи за поэтом, а там посмотрим. Глядишь, и об аресте меня предупредят, а там видно будет.