Чтение онлайн

Ничего удивительного. Подозреваю, что и во Франции-то Модильяни известен пока лишь небольшому кругу лиц, а уж в России, разве что только уцелевшим художникам Серебряного века да Анне Ахматовой.

Как водится, выпили за молодых, потом за их покойных родителей, покричали «Горько», потом еще выпили, еще покричали. Но «горьканьем» не слишком-то увлекались, понимая, что Александр Петрович и Светлана Николаевна — люди уже немолодые, обоим за сорок, им целоваться прилюдно неудобно. А мы с Натальей вообще сидели не как молодожены, а как гости, пусть и высокопоставленные, хотя, в глубине души и нам хотелось оказаться в центре внимания. Но уж коли решили, что банкет касается лишь четы Исаковых, пусть так и будет. Тем более, что для большинства присутствующих, мы с Натальей уже давным-давно муж и жена, так что не стоит и огород городить.

После пятой или седьмой рюмки (я пытался считать, но сбился, да и чего чужие рюмки считать, если сам не пьешь?) откуда-то появилась гитара. Видимо, кто-то привез с собой, а я не обратил внимание.

У Сергея Сергеевича Барминова оказался прекрасный баритон и на пару с Зоечкой — одной из наших машинисток, он спел несколько романсов. А потом гитара оказалась в руках у жениха и бывший штабс-капитан запел:

— Ночь порвёт наболевшие нити,

Играл Петрович мастерски, а голос, хотя и слабже, чем у Расторгуева, но продирало до печенок. А я, слушая, малость испугался — а не «попаданец» ли мой сотрудник? Или «Любэ» исполняло песню на стихи, написанные участником Первой мировой войны [129] ? То, что я слышал когда-то дома, слегка отличалось от песни в исполнении штабс-капитана. Вроде, там полк был не прославлен, а полег? Да, полег весь наш доблестный полк.

Народ начал спрашивать — что за песня, а кавалер орденов святой Анны и святого Владимира смущенно ответил:

— Я в четырнадцатом году в газете стихотворение увидел, оно как-то само-собой запомнилось, а потом музыку подобрал

— Хорошая песня, — слегка поаплодировали гости, а генерал Игнатьев, сидевший в штатском костюме, даже смахнул слезу.

Игнатьев с утра сделал мне царский подарок, вручив последнее, что у него еще оставалось — целую пачку векселей, общей стоимостью в двадцать миллионов франков. Что мне теперь делать с этими ценными бумагами, я даже не знаю. Я их даже в расчеты не брал, когда докладывал руководству. Двадцать миллионов — сумма большая, но это номинальная стоимость, а кто их за такие деньги возьмет? Может, четверть выручу. И возьмут ли вообще? Я с векселями дел не имел, предпочитая наличку.

Взамен ценных бумаг я вручил графу собственный подарок — «Житије светитеља Алексија, митрополита московскога и целе Русије» на сербском языке, купленное на Сухаревском рынке за смешные деньги. Но генерал был счастлив, заполучив издание. А может, ему просто понравилось оказанное внимание?

— Товарищ начальник, теперь ваша очередь, — неожиданно сказал Исаков, передавая мне гитару.

Он что, думает, что я умею играть? Или в это время считалось нормальным, чтобы все, кто носил хоть какие-то офицерские погоны (Петрович-то считает меня прапорщиком), обязательно умели играть на музыкальном инструменте? Нет, когда-то, давным-давно, в десятом классе я пытался брать уроки игры на гитаре, даже тренькал «В траве сидел кузнечик» на одной струне, но даже три «блатных» аккорда не сумел освоить.

— Олег Васильевич, а вы спойте эту, про колоколенку, — попросил Петрович.

Про «Колоколенку» мне сегодня не спеть, а уж тем более, не сыграть. Вернув гитару Александру Петровичу, попросил:

—Давайте-ка так — вы сыграете, а я спою.

Как сумел, попытался объяснить, чего я хочу, Исаков кивнул, подбирая музыку, а я запел, стараясь походу менять слова:

Когда я допел последнюю строчку, слезы вытирал уже не только Игнатьев.

— Олег Васильевич, это которое Крюково? — заинтересованно спросил Павел Николаевич, один из сотрудников, которых мне предоставил наркомат торговли. — В Галиции где-то?

Он, вроде, хотя и служил в армии, но был полковым интендантом, но не суть важно. Иной раз и интенданты в атаку ходили.

— В Прибалтике, неподалеку от Риги. Оно не совсем Крюково, но как-то похоже звучит, — улыбнулся я. — Может быть Хуково, но скорее какой-нибудь хутор Хакен. И вообще, у каждого своя деревенька…

Я еще мог бы болтать достаточно долго, но тут ко мне подошел официант. Склонившись к уху, парень сказал громким шепотом:

— Мосье Кусто, вас спрашивает курьер из Москвы.

— Курьер из Москвы? — с удивлением переспросил я.

— Именно так, — закивал официант. — Он за дверью, не желает входить. Говорит, что срочное дело. В торговом представительстве вас не застал, поехал искать.

Интересно, что за курьер такой? Ладно, посмотрим.

Кивнув Наталье, я потихоньку пошел к выходу.

А неподалеку от входа стоял … Яков Блюмкин.

— О, привет. Ну, наконец-то я тебя отыскал, — радостно сообщил главный авантюрист Советской России. — Прости, Аксенов, парень ты неплохой, но у меня приказ. А приказы, как понимаешь, надо выполнять.

Яшка Блюмкин вскинул руку, направив ствол своего любимого пистолета прямо мне в лоб.

Яшка Блюмкин целясь мне в лоб, продолжал вещать:

— Я говорил товарищам — мол, Вовка Аксенов парень хороший, зачем его убивать? Умный он очень, почти идише коп [131] , а они заладили — приговорен, мол, к высшей мере социальной защиты, а вам, товарищ Блюмкин, поручено привести приговор в исполнение.

— Ты бы хоть сказал, кто решил меня без трибунала порешить? — попросил я, делая вид, что мне совсем не страшно.

— О! Это такие товарищи, о которых тебе лучше не знать, — протянул Блюмкин, опуская пистолет и почесав стволом мокрый лоб. Я, чуть не рванул вперед, но Яков опять выставил оружие мне в лицо:

— Не прыгай, Аксенов, — виноват, товарищ Кустов, я твои прыжки и ужимки знаю, не проведешь… Покоцать меня хочешь, да? Не выйдет.

— Так неужели не скажешь, кто тебе приказал меня замочить? Троцкий или Зиновьев?

— Э, да какая теперь разница? — усмехнулся Яков. — У тебя, Кустов, нынче столько врагов, сколько у меня в восемнадцатом не было. Хочешь порадую напоследок? Товарищ Тухачевский, которого ты едва под стенку не подвел, а академии нынче преподает.

— Что?!

— Что, проняло? — с сочувствием спросил Яков.