Чтение онлайн

Я не знал, чем ППД лучше, чем ППС, но ответил так:

— ППС государству в три раза дешевле обходится, чем «дегтярев».

— А, понятно, — протянул Кижеватов. — Разрешите идти? Там у радиста нашего рацию заело, надо помочь.

— Идите.

Присев на табурет, поставленный для большого начальника, я посмотрел на собственные петлицы, потом на грудь. На груди у меня орден Ленина, четыре «Красного Знамени». Стало немного обидно, что отсутствует орден Красной звезды. Почему это обошли? Зато в петлицах, словно компенсируя отсутствие на груди, у меня здоровенные звезды с серпом и молотом. Я что, и на самом деле генеральный комиссар государственной безопасности? Так что, дослужился до наркома госбезопасности? Или тут у нас НКВД? А где незабвенный Лаврентий Павлович?

Ладно, это все ерунда. Вот как сумел очутиться на передовом рубеже генеральный комиссар? Судя по всему — это Брестская крепость. Надо бы спрятать документы, снять ордена и петлицы и тоже куда-нибудь заховать, на тот случай, если попаду в плен. Но если в плен — то все равно опознают. И даже мой труп для врага лакомая добыча!Поэтому, самое лучшее, что можнопридумать для себя — отыскать в подвале каморку поглубже, да поменьше, затворить за собой дверь и взорвать пару гранат. Крепость не пострадает, свод подвала не обрушится, тряханет, а вот взрыв в замкнутом помещении… Соскребайте потом со стенок комиссара госбезопасности и его ордена.

А с другой стороны — а хрен вам! Пусть все пойдет, как пойдет. А гранаты я для врагов приберегу.

Спустя несколько минут подошел Кижеватов. Протянув мне лопатку, сказал:

— Связь у нас лишь на прием работает, сами сообщение дать не можем.

— А что сообщают?

— Приказано к Пинску отступать своим ходом, но пробиваться придется. Или сидеть на месте и ждать, пока от Белостока наши не подойдут. Как хорошо, что мы из крепости женщин и детей успели в Минск отправить. Куда бы я сейчас с бабами да детками? До Пинска-то почти двести километров, далековато, если своим ходом. Но мужики, как-нибудь дойдем. Разрешите вопрос, товарищ генеральный комиссар?

— Разрешаю.

— Скажите, а правда или просто сплетни такие? Мол, вы провидец, товарищ генеральный комиссар?

Почему меня посчитали провидцем, так и не узнал.Проснулся. Или очнулся? В чем разница?

Первое, что увидел — сверкавшие стеклышки очков, а потом опознал, что они на лице Александра Петровича. А он откуда в Берлине взялся?

— Товарищ Исаков, — пробормотал я. — Вы же в Париже должны быть?

Петрович, поправив очки, обернулся и позвал:

— Света, очухался наш начальник. Только, пока еще заговаривается. Верно, думает, что он до сих пор в Германии. — Повернувшись ко мне, сочувственно поинтересовался. — Володя, то есть, Олег Васильевич, ты что-нибудь помнишь?

Я откинул на подушку тяжелую голову, прикрыл глаза и начал вспоминать. Так, а ведь из Берлина-то я уехал. Была дорога, ехали долго, с пересадками, потом пересек границу. Во Франции была проверка документов. Кажется — уже к Парижу подъехал, а дальше все напрочь вырубило. Какое сегодня число? Мне второго сентября в Елисейский дворец, крест получать. То есть, не крест, а орден Почетного легиона.

Почувствовал, что мое лицо протирают влажным холодным полотенцем. Открыв глаза, увидел заботливый взгляд Светланы Николаевны. Точно усыновила!

— А что со мной? — поинтересовался я.

— Точно не скажем, но доктор был, сказал, что такое бывает при последствиях контузии, — сообщила Светлана Николаевна. — Сказал, что раньше бы он такого и сам не знал, даже диагноз бы не поставил, но в госпитале сталкивался, когда бойцов из-под Амьена привозили. Дескать — выкарабкался после контузии, уже выписывать можно, а тут — рецидив. Высокая температура — а у тебя, товарищ Кустов, всю ночь под сорок, бессознательное состояние. Бывает, что и умирают, не приходя в себя, бывает, что и очухиваются. Кто через день-другой, а кто и через неделю.

— А я такое и безо всяких докторов знаю, — вставил свою фразу Петрович. — Сам после Мукдена в госпитале лежал, и на раненых насмотрелся, и на контуженных. Всяко бывало. Ты, товарищ начальник, пошевели-ка лучше пальчиками, и на руках, и на ногах. — Приподняв одеяло, Исаков скомандовал: — Ну-ка, сначала на ногах… Ага, шевелятся. И на руках тоже ничего. Значит, не парализован, встанешь скоро.

Ну вот, есть и хорошая новость. А я уже испугался, а еще вспомнил слова страшной докторши из госпиталя в Питере, которая когда-то Артуру Артузову уши крутила — дескать, долго не проживу, с такой-то жизнью. Но если я хотя бы во сне дожил до сорок первого года, значит, доживу до сорока с лишним лет. Ух ты, сорок с лишним, это же почти старик.

Сорок, блин. А мне в той реальности сколько было? Пятьдесят два?

— А я здесь сколько лежу? И как оказался?

— А ты, товарищ начальник, сам нам с вокзала позвонил, — сообщила Светлана Николаевна. — Я трубку сняла. А тут твой голос, как у умирающего лебедя — ты уж прости, от тебя и слышала — дескать, сижу около вокзала, в скверике, приезжайте и заберите. Приболел. И пусть мол, Петрович приезжает и никому из сотрудников не говорить, особенно Наталье Андреевне. Сболтнете — расстреляю через повешение. Ну, мы с Сашей шапку в охапку, в машину, да на вокзал. А ты и на самом деле в скверике, только уже без сознания. Но ничего, даже карманы не успели обчистить, и чемодан на месте. Мы тебя вместе с нашим шофером, который Владимир Иванович, в машину, да и сюда, от греха подальше.

— Сюда — это куда? — не понял я.

— Эх, а мы думали, что начальник все про всех знает, — покачал головой Петрович. — А сюда, так это на квартиру, что мы со Светой в аренду взяли. Не можем же мы все время то в торгпредстве жить, то в гостинице. Или нельзя?

— Так ладно, что уж с вами делать, с молодоженами, — хмыкнул я, слегка посетовав, что такая вещь прошла мимо моего внимания. А вообще — прошла мимо, так и прошла.

Стало быть, до Парижа я кое-как доехал, а там, практически «на автомате» позвонил своим, да еще и пристрожил? Ну и ну. И как это я умудрился? Впрочем, я молодец. Представляю, что бы случилось, если бы потерял сознание в вагоне. Из вагона бы не выкинули, понятное дело, но что могли решить, если человек без сознания и с температурой? Отвезли бы в больницу, положили бы в инфекционное отделение, стали подозревать какую-нибудь болезнь, вроде испанского гриппа, а то и тифа. А там, глядишь, чего-то бы подхватил, вроде холеры или малярии. А еще ведь ума хватило попросить ехать за мной именно Петровича.

— Ребята, дайте руки, — попросил я, вытаскивая свои собственные из-под одеяла. Ухватив и Петровича и Светлану Николаевну, пожал их ладони и сказал. — Спасибо вам. И спасибо, что вы у меня есть.

Потряс, а потом уронил руки обратно на постель. Что-то они у меня плохо держатся на весу. А еще и дрожат.

Кажется, от неожиданной благодарности смутились все. И Петрович, и его боевая подруга, а больше всех я сам. Что-то на меня такое накатило. Светлана Николаевна вытерла слезу, а Исаков нарочито грубовато спросил:

— Скажи-ка, товарищ командир, у тебя сколько контузий было? Про одну я знаю, которая под Кронштадтом была. Шрамы мы тут твои видели, Света вся обрыдалась.

Как это они мои шрамы видели? Ух ты, а ведь меня и раздели, и переодели.

Так, а сколько их у меня было-то, контузиев? Под Кронштадтом, когда словил шрапнель в грудь, но жив остался — это раз. А еще была пуля, когда мужики восстали. Но это ранение. А вот когда еще один мятеж был, под Шексной? Кажется, тоже приложило, а это считать? Да, а ведь у моего Володьки Аксенова было и ранение, и контузия.