Чтение онлайн

— Я знаю, все говорят. Мне ребята многие звонили, ну с кем учился. Оценили и говорят, что отлично получилось! — восторженно воскликнул Самсон, но слегка увял под моим строгим взглядом.

— Сергей, как думаешь, сколько времени потребуется ребятам, вроде тех, кто тебе звонил, чтобы сплагиатить нашу идею?

— Наши парни такого делать не будут, — уверенно заявил Самсон.

— А кто помешает это сделать сотням других художников со всего СССР? Что я просил тебя набросать еще месяц назад?

Не дав ответить, продолжаю наезд:

— Ты должен был нарисовать черновики новых плакатов на несколько тем. В том числе рассчитанных на женскую аудиторию и одновременно высмеивающих наших дам. Где они? Неужели ты не понимаешь, что нельзя терять темп? Если мы взялись развивать это направление, то должны опережать конкурентов на десять корпусов. У меня вот есть идея будущего календаря уже на 1968 и даже 1969 год.

— Почему ты так грубо разговариваешь с Сережей? — вдруг влез в разговор рыжий адвокат.

— Молчи! — тыкаю пальцем в Пузик, пресекая всякую оппозицию на корню.

— Ты тоже! — перевожу злой взгляд на Самсона. — Мы потеряли месяц. Значит, теперь кто-то будет наверстывать упущенное в течение недели, позабыв о сне и личной жизни. Не разочаруй меня, братан. Теперь с тобой.

Смотрю на пылающие негодованием глаза Оксаны. Понятно, что в этом случае ошибку допустил я. Но почему не переложить часть вины на другого?

— Мы сидим с тобой на золотой жиле. Ее нужно разрабатывать здесь и сейчас. А ты не проявляешь никакой инициативы, пользуясь тем, что я полностью погрузился в фильм.

Васильковые глаза Пузик реально полезли на лоб, никогда такого не видел. Она ожидала от меня чего угодно, но не такого.

— Чем я сейчас занимаюсь? — задаю наводящий вопрос.

— Снимаешь кино.

— Правильно. Более того, ты мне сама говорила, что многие дамы отозвались об идее фильма в восторженных тонах. И что сейчас делаешь ты?

— Пишу третий рассказ о похождениях Ивана Терешко и еще кое-что для белорусских читателей, — недоуменно отвечает рыжая.

— Оксана, у нас с тобой на руках готовый сценарий. Сюжет и сам фильм обещают стать очень популярными, — чую, что мои слова не нашли понимания. — Так какого лешего ты не начала писать рассказ, а лучше роман по мотивам фильма?

Сериал мы начнем снимать в лучшем случае через год. Историй для твоего Терешко нароем в старых детективных романах, про того же Ната Пинкертона. Только переделаем их под послевоенную Белоруссию. Все равно девяносто девять процентов зрителей этого не поймет.

— Это подлог и цинизм, который ты уже перестал скрывать, — белорусский комсомол негодует. — И почему опять я виновата?

Эх, тяжело с ними. Не сказать, что лентяи, наоборот. Вот только люди привыкли жить в ином ритме и парадигме.

— Я дал вам обоим направление, куда можно развиваться, — отвечаю максимально спокойно. — Но кто-то же решил, что так будет всегда. Но дядя Леша не должен двигать вас в нужную сторону до самой пенсии. Где инициатива? Вы ведь оба люди искусства, а не какие-то халтурщики. Наши плакаты, если их будет ждать успех в следующем году, это собственная мастерская для Самсона. Роман, который у нас фактически готов, так как процентов семьдесят уже есть в сценарии, сделает подающую надежды Оксану Пузик полноценной писательницей. А может, через «Брак по расчету» ты станешь членом Союза писателей Белоруссии, если не сразу заслуженным литератором республики. Чего здесь непонятного? Потому меня удивляет и раздражает ваша инфантильность.

— Ты все меришь материальными ценностями, — завопила Пузик. — Это уже начинает принимать нездоровые формы.

Бац! Бью со всей силы по столу. Самсон аж подпрыгнул от неожиданности. А я начинаю самым натуральным образом шипеть на этих балбесов:

— При чем здесь деньги? Они нужны, но это не главное. Заслуженный писатель и художник республики — это свобода! Вы сможете творить, не оглядываясь на разного рода мелких тварей. Для них главное — запретить любое творчество, выбивающееся из их узколобого понимания искусства. Таких паразитов хватает. Они сами ни хрена не умеют, но всегда готовы подрезать крылья талантливому человеку. Творить — не значит заниматься дурью или пошлятиной. Это возможность продвигать свое творчество, без оглядки на всякие комиссии. Потому что за заслуженной писательницей БССР будет стоять вся республика, начиная с ее главы и заканчивая сотнями тысяч обычных читателей. То же самое касается художника, который смог своим творчеством повлиять на нездоровую ситуацию в обществе. И всего этого надо добиваться здесь и сейчас, перестав витать в облаках.

Делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. Я вообще затеял этот разговор, чтобы обезопасить близких людей в будущем. Может, завтра я растворюсь и на мое место вернется прежний Леха. Только за несколько месяцев мне удалось затронуть целые пласты советского искусства и втянуть друзей в эти расклады. Ведь уведут у обоих перспективные темы, если меня не будет. Потому и злюсь.

— Вы не хотите понять, что судьба дала нам шанс. Его нельзя упускать. Самсон, — обращаюсь к другу, — общий тираж наших плакатов с календарями уже более полумиллиона, и это не предел. Я уж молчу про Европу. В январе у нас должна быть готова новая серия, которую ты должен был начать рисовать месяц назад. Будет это выставка или мы сразу запустим их в печать, не знаю. Но все должно быть нарисовано и согласовано с Минкультом. А может, мы переведем нашу агитку и через Франческо, устроим выставку в Италии или Франции. Там есть ощутимый интерес к советскому искусству. То же самое касается Оксаны. У нас собран отличный материал для романа, по мотивам которого на экраны выйдет фильм. Так его надо уже завтра нести в «Молодую гвардию» или «Роман-газету». Моя вина очевидна, излишне увлекся съемками. Только вы должны думать на пару шагов вперед, не надеясь на меня. Где ваши собственные работы? Успокоились?

Что-то получилось излишне эмоционально, но мне просто обидно за двух весьма талантливых людей. Мне прежнему до них, как до Китая раком.

— Сейчас вы оба садитесь и делаете мое задание, — поднимаю руку, пресекая возражения. — Самсон рисует три плаката, а Пузик печатает полноценную главу. В субботу мы с Оксаной и Моисеичем едем к нашим музыкантам, так что времени реально мало. Спрашивать буду со всей строгостью. А в январе мы втроем, может, еще кого захватим, едем в Минск.

— Зачем в Минск? — воскликнули друзья одновременно.

— Потому что кое-кто неблагодарный, не будем называть фамилий, — показываю пальцем на Оксану, — сам никогда не додумается позвонить товарищу Жабицкому, сказав ему спасибо, и спросить, чем мы можем помочь. А у него пара мероприятий под вопросом. Мы как раз в тему. Молодые, интересные и перспективные люди из разных областей культуры, еще из Москвы. Для встречи со студентами БГУ самое оно. Как раз скоро выходит первый рассказ про нашего детектива, к тому времени он уже будет безумно популярным.

— Нельзя быть настолько самоуверенным. Вдруг будет провал, и читатель встретит историю про Терешко холодно?

— Все просчитано, и нас ждет небывалый успех, — пресекаю панику на корню. — И еще. Если вы в ближайшее время не подадите заявление в загс, то кое-кто поедет в Минск на следующей неделе. А то ваш лямур слишком сильно мешает рабочему процессу. Или вообще увольняйтесь оба и катитесь на все четыре стороны.

Захлопываю дверь, в которую с той стороны врезается явно что-то тяжелое, скорее всего дырокол. Оксана девушка эмоциональная. Ох, наплачется еще Самсон с Пузик, пока она его полностью не придавит своим каблуком. Улыбаюсь, как после хорошо выполненной работы или сделанной гадости, и двигаю к монтажерам. Дел еще вагон.