Чтение онлайн

Бахнул еще один выстрел, и страдания второго волокуна прекратились. Буран пошел на противоположную сторону палубы.

Ему никто не мешал, все смотрели на воду, силясь разглядеть хоть какие-то признаки таящейся здесь опасности. Интересно, как далеко от нас была смерть? Если бы я протянул руку — то зацепил бы Южный Круг?

Эта мысль оттолкнула меня от фальшборта. Я резко отпрянул, но тут же сделал вид, что вспомнил о каком-то невероятно важном деле и зашагал к выходу с палубы.

Наемник опустил дальнобой, но все еще смотрел вниз и хмурился. Что он там увидел?

Я узнал об этом позже.

Путь сквозь Южный Круг — это как прогулка по талому льду. Ты ступаешь на твердую поверхность, и она вроде бы выдерживает твой вес. Но никто не знает, разбегаются под тобой тонкие трещины или нет. Просто следующий шаг легко окажется последним, потому что лед уже разрушен и готов поглотить забредшую душу. Лед ждет твоего движения, чтобы сцапать колючими зубами и заглотить.

А может быть, он тебя и отпустит. Даст пройти дальше. Определенности нет.

Любая волна в бесконечной череде могла оказаться тем самым предпоследним шагом. Например, вдруг налетит боковой ветер и чуть-чуть изменит курс? Или течение толкнет массивную тушу ледохода. И все — «ИзоЛьда» уже тащит команду в лапы Темного Бога. Просто в один миг сотни крошечных невидимых копий проткнут насквозь наши тела, и по жилам поползет к сердцу черная гниль.

Так что переборки и коридоры корабля притихли. Команда подавленно ждала, считая мерный звон часовой рельсы. Один Буран никак не хотел признавать, что оказался в железной банке, способной стать ему могилой просто из-за ошибки уставшего штурмана или рулевого. Он блистал язвительностью в кают-компании, где уныло играли в непрекращающуюся бурду, хорохорился в столовой, пока остальные сосредоточено изучали дно мисок. Энекен не выходил из каюты и постоянно плакал, Лав носил ему еду, щедро сдабривая ее каким-то порошком.

— Для успокоения, — говорил он мне. Я приходил в каюту только ночью, чтобы не беспокоить толстяка, а остальное время бродил по опустевшему со времен исхода Фарри ледоходу.

Но даже ночью Энекен часто хныкал. Лав злился, тормошил приятеля, выдергивая того из недобрых снов, а я пытался успокоить своей силой обоих. Ан Шмерц любил своего друга как сына, но сил душевных ему не хватало. Когда Энекен всхлипывал, просыпаясь, Лав садился рядом и напевал тихо-тихо детские песни. Толстяк сжимал его руку и, хныкая, засыпал.

Я наблюдал за этим со своей койки и восхищался тем, как Лав сдерживает своих демонов. Полный раздражения, он никак не выражал это словами. Всегда был трепетен. Смог бы я так?

Наверное, нет. Они казались семьей, а я и представить себя не мог на их месте. Представить себя сильным, взрослым у кровати кого-то кроткого, безобидного, хоть и способного разорвать тебя на части одним рывком.

Монокль не выходил из командной рубки. Пару раз я, прогуливаясь, заглядывал в иллюминаторы и видел, как он стоит у штурвала, а за столом возится изможденный Гушлак. Юноша постоянно что-то чертил, правил, выходил на палубу с диковинными инструментами и крутился там, записывая, замеряя, выглядывая.

Многолюднее всего было на верхней палубе, будто те, кто выбирался наверх, силой мысли удерживали «ИзоЛьду» на прямом курсе. Здесь было свежее, чем в душных помещениях ледохода. Здесь было тепло даже ночью, хотя без шапки уши все-таки мерзли. Однако не это выгоняло людей наружу. Не это заставляло пальцы цепляться за фальшборты, а напряженные взгляды — буравить воду вокруг корабля. Все мы искали приметы, знаки, символы. Рябь на воде, особенные брызги волн, что-нибудь! Когда «ИзоЛьда» вдруг завывала и резко меняла курс, мы все ожидали касания смертельной волны Круга. Замирали, зачем-то напрягая мышцы, будто так можно защититься от черной гнили, а затем, когда двигатели переходили на мерный стук, успокаивались вместе с ледоходом, утирали испарину со лбов и вновь возвращались на бесполезную вахту. Слушали плеск волн о борта да гул гребных винтов.

Человеку свойственно искать ориентиры. Без них он теряется и легко поддается панике.

Не могу припомнить путешествия более тяжелого. Нас не мучили холод, голод и болезни. Никто не вырезал команду, никто не строил планы мести и переворотов, вокруг не бродили чудища и корабли Братства. Самой основной целью каждый день были завтрак, обед и ужин, вахтами никто никого не истязал.

Но вот это ощущение беспомощности… Постоянное ожидание смерти высасывало силы пуще всего. Я бы с большей радостью еще раз оказался на заготовке у Пролома, чем пережил такое путешествие.

Но ледоход шел, и бесплотные зубы Южного Круга клацали где-то рядом, не находя человеческой плоти. Казалось, путь наш тянулся несколько недель, хотя на самом деле прошло только два дня и две ночи.

А на третью ночь путешествия меня разбудил громкий стук. Я подумал, что мне это приснилось, но в следующий момент дверь распахнулась, в тусклом свете из коридора появилась огромная фигура.

— Вставай. Капитан зовет, — сказал Жерар.

— Чтобы ты подох, гадина! — вскинулся Лав. Энекен захныкал как ребенок, завернулся в одеяло. Ан Шмерц скатился с койки и бросился к другу:

— Что случилось-то, драный ты демон?

— Не твое дело, — отмахнулся от него помощник капитана. — Бауди, ну?

Я торопливо оделся, еще пошатываясь ото сна, и выскочил в коридор.

— Пошли! — Жерар затопал по коридору вперед. — Быстрее, ну!

Лав выглянул в коридор, сонный, помятый, а затем захлопнул дверь в каюту, где в голос плакал Энекен.

— Что такое, Жерар? — спросил я здоровяка.

— Не знаю. Монокль сказал, чтобы я тебя привел. Может, вышли? — с надеждой сказал тот. — Вот бы здорово оказалось, как считаешь?

Я кивнул, зная, что он это не увидит. Жизнь давно научила меня — хороших новостей не бывает. Что-то случилось. Что-то важное и, конечно, неприятное.

Когда мы вошли, капитан стоял у штурвала, вцепившись в него руками. Татуировка на бледном лице почернела, глаза запали. Спал ли он вообще эти дни?

— Смотри! — бросил Рубенс, услышав нас. Кинул короткий взгляд, кивнул и показал на компас.

Я подошел, посмотрел на светящуюся стрелку.

— Смотрю. Что я должен увидеть?

Что-то показалось мне необычным, но что? Сон еще не выветрился из головы.

— Мальчик, собачий ты сын, посмотри куда она указывает!

И тут я понял. Бирюзовая стрелка развернулась и теперь ее конец смотрел на нас, а не куда-то вперед. По телу пробежалась волна мурашек.

— Ой…

— Что это значит «ой»? Ты вообще хоть что-то знаешь об этом компасе?

На миг мне подумалось, что он специально выдергивает меня в такие моменты, чтобы доказать — ничегошеньки этот пацан не знает. И это разозлило.