Чтение онлайн

— А ты разве его не помнишь, Петро? То ж Вайда, курвин сын. Немецкий выкормыш. Он же ещё в Миллерово в добровольные помощники вызвался, норовил выслужиться до лагерного полицая, бл@дь такая.

— Не помню, Вань, веришь? Всё ж как в тумане, — пожал я плечами, одновременно разминая шею. Предыдущий покойник, несмотря на истощение, весил немало. И из-за заклинившей створки дверей вагона пришлось его вытаскивать одному, перекинув через плечо.

— Да ты шо? Помнить должен, вроде. Такого забудешь! Это ж ён с другими паскудами устроил форменный чёс в дулаге. Всё комиссаров, коммунистов и евреев выискивал, да прибывшей эйнзацкоманде сдавал. А под шумок с подельниками отбирал у солдат, что есть из одёжки или обувки ценного. Нам же с тобой пришлось сапоги дырявить, да подмётки надрывать. Иначе босыми бы ехать пришлось.

— Дела…а чего это он украинцев ищет? И что за эйнзацкоманда такая?

— Так у немцев вроде как заведено, мол, в эсэсэсэре национальности угнетают, в тюрьмы сажают, а Рейх им свободу даёт. Вроде как доверием облекает, что б, значит, русских коммунистов и евреев к ногтю. А эйнзацгруппа — это навроде как особое подразделение ихнего СС. Заплечных дел мастера, одна холера! Специально выискивают среди пленных командиров, партийных, евреев, цыган. И пускают в расход. В Миллерово за месяц аж четыре раза наведывались. Если забрали кого, считай конец. Такие дела…

Я удивлённо взглянул на Ивана, сосредоточенно старавшегося поудобнее перехватить за запястья очередной труп. Мертвец был широк в кости и пальцы моего однополчанина никак не сходились на запястьях. Иван плюнул и ухватился за затрещавшую на рукавах ткань гимнастёрки.

— И ты во всё это веришь, Вань?

— Во что?

— Ну, про национальное угнетение. Украинцы, прибалты, белорусы и прочие.

— Нет, конечно. Немецкая пропаганда. Мать их! Но то, что ещё в дулаге немцы разделять на команды пленных начали, факт. Так и гестаповские следователи из эйнзацкоманды отметились. Доподлинно знаю, шо прибалтов даже домой отпускали, взяв расписку.

— Да ну? Прямо-таки и домой?

— А чего? Мы вон за подлюку Вайду энтого держим. А ты знаешь, шо бают люди? Шо полицаи — это зараз агенты НКВД, во! Специально переброшенные в лагеря особым приказом товарища Берии, чтобы здесь, значит, создать такие невыносимые условия, шобы жизнь в лагере была бы страшнее смерти в бою! Вот так вот! И кому верить?

— Ну это уж совсем бред сивой кобылы, Вань! — обалдел я от такого поворота.

— Можа и бред, — покладисто кивнул однополчанин, — в такое верить может только человек, доведённый до края.

— Верно подмечено, Вань. Я так скажу. Верь лучше в себя, в тех, кто ждёт тебя дома. Ведь ждут же?

— Эхе-хе…ох, не знаю, не знаю. Донбасс под немцами с осени сорок первого. Ни писем, ни весточек. Непросто это, Петро.

— Ничего, Вань, сдюжим. Помнишь, как немец на Москву пёр? Остановили же! И тут справимся. Понятное дело, на Кавказ они рвутся, силёнок у фашистов ещё много. Но и мы теперь не совсем те, что в сорок первом. За битого, знаешь, двух небитых дают.

— Так-то оно так, Петро. Да только мы с тобой уж почитай в жопе у чёрта, — помрачнел мой напарник. И почти без перехода заметил: «А жрать хочется всё сильней. Даже вонь эта трупная не мешает. Хучь бы уж какой-нибудь баландой покормили, ироды…пекёть в животе, спасу нет!»

Возразить было нечего. У самого живот подвело, а вокруг не то, что ни травиночки, один гравий да вокзальная пыль.

Часа через два на разговоры сил уже перестало хватать. Мы с Иваном, больше напоминали механических кукол: только и делали, что переходили от вагона к вагону, поочерёдно влезая внутрь и стаскивая к сдвижным дверям мертвецов. От усталости, больше не физической, а психологической, не хотелось уже не только говорить, но даже и думать.

И я просто вёл счёт, отвлекаясь на специфические признаки болезней у мёртвых, пытаясь угадать, что привело к смерти очередного бедолагу. Это хоть немного помогало не терять концентрацию.

Неожиданно вагоны закончились. Судьба решила нас с Иваном побаловать — последний вагон оказался пуст. Рядом стоял Вайда и ещё несколько, судя по относительно сохранному обмундированию, начищенным сапогам и дубинкам в руках, добровольных кандидатов в лагерные полицаи.

Не зная, что дальше делать, мы с Иваном прислонились к вагону, рядом пристроились остальные пленные, работавшие вместе с нами. Конвоиры, потные и тоже изрядно утомлённые, встали чуть поодаль, достав сигареты, стали громко переговариваться и обсуждая выдающиеся стати какой-то Гретхен.

Но покурить служивым была уже не судьба.

Из-за вагонов неожиданно вынесло группу военных: два автоматчика, офицер и, кажется, унтер с двумя гроссбухами под мышкой. Солдаты были почему-то в касках. Офицер же, судя по погонам, гауптман, а по цвету чёрной окантовки — сапёр или, что вернее, железнодорожник.

Все эти тонкости я определил с ходу, мысленно поблагодарив Сталину Моисеевну, что заставила меня в первую очередь накрепко запомнить таблицы знаков различия и цветов войск вермахта и СС. Пользу от таких вроде бы несущественных мелочей я ощутил почти сразу же после попадания в носителя.

Было очень похоже на то, что нас почтило визитом местное начальство. Вон как вытянулись недополицаи, да и наши конвоиры замерли по стойке смирно, быстро рассовав курево по карманам.

Гауптман что-то переспрашивал у унтера, тот, в свою очередь, многословно отвечал, на ходу стараясь тоже тянуться перед начальством. Получалось плохо. Офицер явно был чем-то недоволен и постоянно кривил губы, особенно когда унтер протягивал ему раскрытый гроссбух и на что-то указывал пальцем. Автоматчики держались позади гауптмана и настороженно зыркали по сторонам. Интересно, почему неуютно чувствует себя охрана немецкого начальника на оккупированной территории?

Группа приблизилась к нам и остановилась напротив Вайды и его прихлебателей. С начальником недополицаев заговорил унтер, мешая немецкие слова с русскими, одновременно переводя ответы офицеру, потея и постоянно поправляя круглые очки в металлической оправе. Пилотка и китель его давно пропитались потом, но тем не менее ворот унтер держал наглухо застёгнутым. Ревностный служака, мля.

Даже без моего знания языка ситуация выглядела вполне прозрачно. Гауптман, скорее всего, начальник узловой решил лично проконтролировать, как осуществляется подготовка вагонов. А унтер, наверное, какой-нибудь писарь из тыловой канцелярии или кто там у немцев занимается учётом. Вполне очевидно, что сейчас, во время наступления, порожние вагоны являются серьёзным транспортным ресурсом. И гауптмана вышестоящее начальство за простой не похвалит, ох, не похвалит. Вот офицерик и решил лично, так сказать, усилить и углубить орднунг, устроив ахтунг подчинённым и работникам. Но мы же вроде бы уже всё закончили? Вон, тётки уже выбираются с вёдрами из последнего вагона.

— Хольц, спроси этого унтерменша, почему они не вели подсчёт умерших военнопленных. Как, прикажете, нам теперь составлять отчёт для Отдела военнопленных Общего управления Верховного главнокомандования вермахта? Или эти свиные рыла хотят беседовать не со мной, а со следователями гестапо? — примерно так прозвучал бы грозный монолог гауптмана в моём вольном переводе.

Нет, я ничуть не удивился тому, что легко понял, практически всё, что говорит гауптман. Мои занятия немецким с баронессой плюс раскачанная нейротроном память дали свои плоды уже к концу первой миссии. Да к тому же тыловик обладал довольно неплохой дикцией и произносил свою речь размеренно, будто с ленцой, не сглатывая окончаний. Мечта начинающего переводчика, да и только!