Чтение онлайн

— Ахтунг! Внимание, слушать всем! Вы прибыли на территорию великой Германии. Приближается день великой победы рейха под руководством великого фюрера… — полицай распинался добрых десять минут.

Вся суть речи заключалась в призыве к пленным быть послушными и работать на благо великой Германии. За что, естественно, мы не будем расстреляны и получим еду и крышу над головой. Дальше нам объяснялся порядок действий. Сначала организованно мы покидаем вагоны и строимся в колонну. Далее следуем в форлаг на территорию за станцией — промежуточный лагерь, где будут проводить санобработку одежды, медицинский осмотр, а также проводить прививки от оспы и тифа. Затем регистрация и постановка на довольствие.

Новости о выдаче питания привели пленных в некоторое оживление. Офицер что-то сказал маленькому полицаю, скривившись при этом, будто сжевал лимон.

— Сохранять порядок и дисциплину! За попытку уклониться от санобработки — расстрел на месте! За попытку побега — расстрел! За… — дальше я уже не слушал, соображая, как мне половчее приспособить своё барахло, дабы сохранить его в целости. Полагаю, фляжку у меня не изымут, а вот с перочинными ножами и мошной нужно что-то делать. Судя по архивным фотографиям, какое-то время придётся тусоваться в костюме Адама, пока штаны, гимнастёрка и ботинки проходят обработку. Да и учитывая объявленную вакцинацию, фрицы вряд ли озаботятся использованием индивидуальных игл для каждого в отдельности.

— …расстрел! Внимание! Ахтунг! Начать выгрузку!!! Хайль, Геринг!!! — мелкий полицай потешно, но очень серьёзно вскинул руку в фашистском приветствии.

Ухо резануло непривычное «Хайль, Геринг!». Что поделаешь, сам виноват, Миротворец. Лишил эту реальность Алоизыча, теперь уж придётся привыкать к имени нового фюрера. Хотя, где я, и где тот фюрер?

— Э! Давай, давай бегом, не задерживай, качык уллары! — те самые двое из ларца, одинаково скуластых с лица, вооружившись дубинками, подгоняли сбегающих по сходням пленных нашего вагона, норовя поддать довольно чувствительно своими палками кому по спине, а кому и по чему попадётся.

— Рус эте! — услышал я слева резкий окрик, вслед за которым довольно чувствительно мне прилетело по плечу.

Что ж, счёт открыт и шоу должно продолжаться.

Выгрузка из эшелона продолжалась довольно долго. В первую очередь процесс тормозился печальными последствиями почти трёхсуточной перевозки. Потери были значительными, да и просто потерявших сознание, ослабленных бойцов было достаточно. Полицаи же ревностно следили за тем, чтобы беднягам никто не помогал: в ход шли удары палками подкованными сапогами.

Трупы и потерявших возможность передвигаться пленных из вагонов стаскивали специальные бригады из заключённых, которые дожидались у здания станции с обычными строительными носилками в руках. Даже по сравнению с нами выглядели они настоящими оборванцами. Кожа открытых участков тела имела особый бледно-землистый оттенок. Двигаясь, «старожилы» лагеря старались не поднимать глаз. Трупы они утаскивали куда-то на задворки здания станции за основное оцепление. Тела же ещё живых пленных складывались прямо на бетон широкого перрона. К ним подходили двое таких же лагерников, но в замызганных белых халатах, завязанных на спине. Руководил ими пожилой мужчина, что-то помечавший в листке бумаги карандашом.

Тратил он на каждого лежащего две-три минуты, не более, затем осмотренного чаще всего грузили на одну из нескольких подвод, что стояли за оцеплением те же самые пленные в халатах. Видимо, местные санитары. Реже один из санитаров бежал к похоронной команде и новый труп утаскивали на строительных носилках.

Всю эту картину мне удалось наблюдать во всех подробностях именно по причине долгого стояния в колонне. Сформированной колонне, уже двинувшейся вперёд по команде мелкого полицая, всё же пришлось несколько раз останавливаться: из строя то там, то здесь вываливалось ещё несколько человек. Картина множества смертей от истощения и жажды за эти дни настолько стала привычной, что уже не ужасала, а раздражала. Внутри всё заскорузло настолько, что растущая день ото дня ненависть приобрела сравнение со звенящей натягивающейся до неимоверного напряжения струной.

Хотелось хоть какой-то разрядки, чего-нибудь такого, как в Перемышле с шуцманами. Но приходилось давить в себе это тяжёлое чувство на корню и стараться не встречаться взглядами с полицаями и конвойными. Казалось, что стоит мене пристальнее взглянуть в глаза фашистам, и они без всякой подсказки поймут все мои намерения. Наивно? Эх, если бы можно было убивать взглядом!

Обогнув станционное здание, колонна по грунтовой дороге направилась к видневшейся в полукилометре куцей рощице, справа от которой виднелись ряды колючей проволоки и парочка деревянных вышек на диагональных направлениях, пристально присмотревшись к которым мне удалось с помощью способностей нового зрения углядеть скучающих пулемётчиков. М-да, это будет посерьёзнее, чем Отстойник в Перемышле. И бочонки прожекторов, направленные на внутреннюю площадку, да и сами пулемёты никаких шансов попытавшимся сбежать не оставят.

Похоже, игра в поддавки закончилась.

По пути колонна пересекла едва выступающее из куцей травы полотно узкоколейки. Повертев головой, я заметил стоявшие в полусотне шагов железные вагонетки, в которые как раз грузили трупы с нашего эшелона. Рядом, на расстеленном брезенте высилась горка одежды и белья. Трупы грузили вповалку, голыми. Из вагонеток торчали руки и ноги, ярко контрастировали белеющие участки посиневшей незагоревшей кожи с загорелыми дочерна кистями рук и грязными посеревшими лицами.

Пленные похоронной команды выполняли свою работу равнодушно и монотонно, рядом скучающе зевал охранник с карабином, периодически откусывая и жуя большие куски от жёлтого яблока. Быстро доев его, он что-то крикнул работавшим, швырнув им огрызок под ноги. Короткая свалка и испачканный в серой дорожной пыли трофей исчез у счастливчика во рту.

Охранник грозно прикрикнул, наведя карабин на продолжавших толкаться пленных, и они вернулись к погрузке трупов. Дальше мне было уже плохо видно из-за голов и спин военнопленных, идущих в колонне.

Наша колонна втягивалась в ворота форлага, постепенно выстраиваясь вдоль целой череды навесов или просто растянутого на опорках брезента, под которыми были расставлены столы, за которыми сидели военнопленные со стопками каких-то бланков, чернильницами. Кое-где у столов крутились и немцы, в основном с унтер-офицерскими нашивками. Мне показалось, что под одним из навесов мелькнул офицерский мундир и фуражка.

К этому моменту полуденный зной добрался и до меня: пот неудержимо заливал глаза, а во рту появилось омерзительное ощущение скрипящего о зубы песка. Так что желание особо приглядываться к разворачивающемуся действу пропало. Как ни странно, но особого голода я не испытывал, а вот жажду с каждым часом перебороть было всё сложнее.

В голове колонны началась суета: пленные стаскивали одежду, оставляя лишь обувь, и, подгоняемые криками полицаев продвигались к двум грузовикам с крытыми кузовами, над которыми вились клубы рыжеватого дыма. Вскоре стало понятно, что началась та самая санобработка, обуви и белья.

Под пристальным контролем вооружённой охраны голые пленные гуськом продвигались мимо грузовиков, скапливаясь на небольшом пятачке, где редкую шеренгу обходили местные санитары, обсыпая каким-то серовато-белым порошком пах и подмышки прибывших. Никакой помывки, видимо, и не намечалось. Дальше шёл осмотр врачом, который был также из советских военнопленных. Возрастной дядька с загорелой плешью на голове особенно не задерживался на каждом проходящем, заставляя лишь некоторых повернуться спиной, боком, затем указывал на стоящий особняком брезентовый навес.