Чтение онлайн

— Извольте. Захар Степанович распорядился сдать всю работу вам. Не вижу смысла вас с ней не ознакомить.

Старик отложил карты в сторону, едва на них взглянув, сразу ухватив пачку сводок, впившись в карандашные строчки немигающим взглядом.

Более четверти часа прошли почти в полной тишине, лишь где-то там, за запылённым окном едва был слышен лай лагерных овчарок. Наконец, доктор дочитал последний листок и с тяжёлым вздохом опустился на колченогий табурет, устало протирая очки кусочком желтоватой марли.

— Всё ещё тяжело на фронте, Пётр Михайлович. Но даже такая информация как глоток свежего воздуха. Эхе-хе…ничего не попишешь. Я там распорядился Кире кипяточку поставить. Ужин-то вы пропустили, голубчик. Не чай, конечно, но ежели с каплями мяты перечной, которой нас Миша Молдаванин снабжает с завидной регулярностью — так и ничего пойло-то выходит. И где находит только, шельмец? Диву даюсь.

— Спасибо, Василий Иванович. Пойду я. Спокойной ночи.

На выходе из лазарета меня неожиданно перехватил выскочивший из темноты Семён.

— Ну ты даёшь, Петро. Четвёртый раз прихожу, а мне докладывают: пишет и пишет без остановки.

— Забыл что-то, Сёма?

— Давай-ка не здесь, — старший писарь понизил голос, — поговорим по дороге в барак.

Лагерь полностью накрыла ночная темнота. Электрические фонари раскачивал разгулявшийся ветер. Вместе с резкими лучами прожекторов их свет порождал причудливо перекрещивающиеся тени, отбрасываемые столбами ограждения и опорами вышек. Проходя очередной пост, мы демонстративно повернули лица к свету, чтобы патруль опознал тружеников пера и бумаги.

Стоило свернуть с Лагерштрассе, как Семён снова обратился ко мне.

— Ты вот что, Теличко. Не держи на меня зла. Это наши тебя пощупать решили. Если хочешь знать, то я голосовал против.

— Ты о чём, Сёма? А… ты про небольшой конфликт в кабинете Василия Ивановича? Так дело-то житейское. Не бери в голову. Ты мне лучше скажи, Добряков до тебя мои пожелания довёл?

— Да.

— И?

— Есть условие.

— То есть, в принципе, ты согласен? Интересно, какое условие?

— Ты, Петро, или как там тебя…всё так точно про меня описал: и биографию, и прочее. Может, знаешь, что с моими? — в голосе обычно спокойного и уравновешенного старшего писаря было столько надежды, что я не мог ему отказать.

Да-а…этого стоило ожидать. Вполне прогнозируемый вопрос с его стороны. Как бы вразнос парень не пошёл от моих новостей. Ладно, рискну.

— Понимаешь, Семён, — замешкался я, подыскивая нужные слова.

— Ты… Вы, товарищ командир, не жалейте меня, ежели что! Говорите всю правду-матку. Я готов. Нет, правда. У меня ведь о них ни одной весточки с июня сорок первого. Как в сороковом в армию призвали, так всего десятка два писем было. А война началась — как отрезало. Сами знаете, что творилось на границе, да и потом.

— Ладно, Семён. Расскажу, что знаю, — мы уже подошли к бараку и обменялись кивками с курящими втихую у входа полицаями. Пришлось свернуть за угол барака в тёмный проём между постройками. Здесь нам никто не помешает, — известно нам немного, сведения подтвердили несколько очевидцев. В твоё село Кричалки немцы вошли в середине июля сорок первого. Впоследствии на его территории ими было организовано еврейское гетто, куда свозили людей со всей округи. И пришлось им несладко. Немцы называют подобные мероприятия «акциями». К сожалению, всех подробностей узнать не удалось, Семён. Известно следующее: в октябре 1941 года специальной айнзацкомандой были уничтожены последние жители Кричалок. Живыми по счастливой случайности остались несколько подростков и женщина. Среди них твоя племянница. От неё мы и узнали информацию о тебе.

— Стася? — приглушённо выдохнул Семён. И тут же зашёлся в глухом кашле, глухо замычал, прижав ладони к лицу, чтобы подавить рванувшийся из горла крик. Уставившись на меня безумными глазами, он до крови закусил зубами запястье. Слёзы градом текли по его щекам.

Проходила минута за минутой. Я стал беспокоиться, что парень не сможет взять себя в руки. Тронул его за плечо.

— Сёма?

— Как…как это произошло, Петро? — голос был тихим, но ровным.

— Немцы вывели всех оставшихся жителей на окраину села. Выстроили в несколько шеренг. Рядом с заранее вырытой большой глубокой ямой был установлен пулемёт. Им приказывали, подгоняя прикладами, ложиться в яму по 10 человек, и расстреливали в затылок…

— Эйсэ шолэйм бимрэймов у яасэ шолэйм олэйну вэал кол йисроэйл вэимру омэйн… — шёпот беззвучно плачущего Семёна смешивался с порывами разыгравшегося не на шутку ветра.

Я рассказал всё, что знал, а мы всё стояли, стояли и не было сил сдвинутся с места.

Два дня! Твою ж в бога, в душу, через колено и пополам… Два грёбанных дня подпольщики вынимают из меня душу бесплодным ожиданием! Нет, принципиальное согласие грело, но не успокаивало. Хотелось действовать. Семён познакомил меня с костяком группы. Правда, с большинством бойцов заочно. Всего набралось девять человек вместе со мной и старшим писарем.

Собственно, эта группа уже готовилась к побегу в ближайший месяц и была специально под разными предлогами собрана в лазарете. Благодаря Василию Ивановичу и Семёну их удалось провести, как больных туберкулёзом и подготовить соответствующие документы. Побег же предполагалось осуществить с лесоразработок, на которые регулярно отправляли из лазарета бригады более-менее способных передвигаться больных. Как пояснил Семён, оберштабартц сам на многие мелочи закрывал глаза, ибо имел свой отдельный гешефт с лесозаготовок — его двоюродный брат владел несколькими лесопилками и занимался поставками опилок и дров для нужд вермахта. Кроме Родина, из знакомых мне военнопленных в группу вошёл тот самый грузин по фамилии Кирвава с партийной кличкой «Бичо». Узнав об этом, я чуть не выматерился вслух. «Подарочек» в виде младшего политрука — вот же подсуропил Добряков! Видимо, на этот раз я плохо совладал с выражением своего лица: полностью скрыть моё отношение к этой кандидатуре не удалось. На что старший писарь лишь ободряюще подмигнул:

— Не расстраивайся, Петро. Бичо помимо политинформаций прекрасно владеет ножом и очередью из пулемёта тебе любые кружева на двести шагов нарисует. Он же из погранцов и в армии не первый год!

— Да? А так и не скажешь. Горячий кавказский мужчина…

— Зря ты, Петро. Это всё поверхностное. У Мамуки родителей белогвардейцы замучили, рос сиротой, сам всего добивался: курсы младших красных командиров, Испания, финская…

— Ни хрена себе! — только и смог я произнести, — действительно, на первый взгляд, сложно определить. Если так, то такого бойца мне само провидение послало. Особенно насчёт пулемёта, — Сёма, а как бы мне с ним поболтать? Организуешь?

— Сделаю. Сегодня вечером мимо лазарета пойдём, обязательно заскочим на огонёк. Да и документов скопилось. Есть повод.

Мы, как и положено, большую часть времени проводили в отделе, работая на вермахт и папашу Вайсмана. А фельдфебель умел заставить работать. Его недремлющее око, казалось, замечает любую нашу попытку отвлечься. Поэтому разговаривать приходилось урывками, только когда сталкивались вне зоркого ока фельдфебеля.

Ожидавшиеся на днях эшелоны задерживались до конца следующей недели. Причин нам не докладывали. Рылом не вышли. Но по угрюмой роже нашего высшего начальства обер-лейтенанта Тротта, которого дважды в день вызывал к себе комендант лагеря, и по тому, как ежедневно подолгу закрывался он с новыми радиограммами из Дрездена, прокуривая кабинет до сизых клубов под потолком, мы с Семёном догадывались, что с новыми поставками пленных не всё гладко выходит. К тому же с каждым днём звонки с объектов, от «блатных» поставщиков и прочих заинтересованных лиц были всё настойчивее.