Чтение онлайн

— Куда же я денусь? Обязательно, с мужиками и сёстрами милосердия тоже надобно попрощаться. Остаюсь я тут, Семён. Направляют на службу в гренадерский батальон.

— Вона как! Значица, не послужить нам вместе, Гаврила Никитич? Жаль.

— Не переживай, Семён, даст бог, ещё свидимся. Давай-ка я помогу тебе мешок до эшелона донести. Чего ж не всё добро забрали-то?

— Так энто твой скарб, Гавр. Не знали же, точно вернёшься, али нет. Тут всё, и харч, и пожитки, и кольчужка твоя со зброей. Закончил я её мастерить сегодня поутру. Доделал. Сносу не будет, только тяжела больно.

— Не переживай, Сёма, своя ноша не тянет! — я подхватил мешок и перекинул на плечо. Внутри что-то гулко звякнуло, — веди меня, дружище, до наших.

Санитар с опаской покосился на мешок.

— Может, телегу возьмём?

— Не стоит, по путям быстрее доберёмся.

— Ну гляди, Гавр, тебе тащить.

Я оказался прав. Менее чем за три четверти часа мы добрались до нужного эшелона, стоявшего на самых дальних от вокзала путях. Случай вывел нас на знакомые до трепета в сердце санитарные вагоны, на этот раз прицепленные в самом хвосте поезда.

Иван Ильич словно ждал моего прихода. Его фигура в накинутой на плечи шинели застыла спиной к нам у подножки вагона. Над непокрытой головой коллежского асессора вился сизый дым папиросы, медленно истаивая в морозном воздухе. Где-то вдалеке гугукнул гудок паровоза.

— Вашбродь! Как и приказано, все ваши распоряжения вольнонаёмному Пронькину переданы, значица, — не утерпел Семён, начав доклад с ходу, не дойдя пяти шагов до Вяземского.

— Отлично! — князь резко повернулся на голос и, ничуть не удивившись моему появлению, аккуратно затушил папиросу о пригоршню снега, — сгораю от любопытства, Гаврила Никитич, пойдёмте! Семён, свободен, хвалю.

Уже в каморке Вяземского я скинул заёмную шинель и кратко доложил об изменениях в моей дальнейшей судьбе, протянув князю письменное предписание от штабс-капитана.

— Хм… — коллежский асессор внимательно вчитался в текст, написанный Густавом Карловичем, — здесь сказано, явиться в распоряжение Губернского по воинской повинности Присутствия, в особую комиссию. Что за комиссия? Первый раз слышу.

— Не знаю, на словах было приказано сказать дежурному, что по поручению полковника Самсонова перейти в распоряжение фельдфебеля Жостова. Дальше он всё объяснит.

— Да чего там объяснять, Гаврила? Всё и так понятно. Тебя же должны формально призвать, провести медицинское освидетельствование, как положено. Определить, так сказать, сверчку его шесток, — печально улыбнулся Вяземский. Его радостный настрой от встречи со мной стал рассеиваться, едва я вкратце рассказал суть разговора с полковником.

— Ничего. Бог не выдаст, свинья не съест. Зато Крон обещал проследить, чтобы наши предложения передали по команде. Я склонен верить этому офицеру. Он фанатик войны. Это очень заметно. Я недвусмысленно дал понять, что наши записки — это существенный вклад в победу. Августу Карловичу этого достаточно.

— Дай то бог, Гаврила, — снова вздохнул князь, доставая из походного чемодана папку свиной кожи, — вот здесь оригинал наших с тобой записей. Я кое-что отредактировал и сформировал по степени важности.

Я принял драгоценную папку, уложив её в свой вещмешок, для верности обернув чистыми портянками. По крайней мере, всегда при мне будет.

— Ну что, Иван Ильич, долгие проводы — лишние слёзы? — произнёс я, вставая, — надо бы засветло добраться до этого, как бишь его, Губернского Присутствия.

— Успеешь, погоди ещё четверть часа, Гаврила, — встал и Вяземский, — у тебя деньги-то ещё остались?

— Рубля три. На извозчика до расположения хватит. А там уж я на казённый кошт, наконец. Перейду. Чего уж беспокоится.

— Хм. Ладно, посиди тут, — коллежский асессор скрылся в глубине вагона.

Чтобы не терять даром время, я достал погоны Демьяна и стал прилаживать на прежнее место знаки отличия младшего унтер-офицера. Спокойное и неторопливое занятие странным образом успокоило, будто некая завершающая точка после важного этапа продвижения к цели.

Едва я закончил, критически осмотрев работу и удовлетворённо кивнув, как в каморку разом нагрянули гости. Иван Ильич вернулся не один, а в сопровождении Ольги Евгеньевны и Елизаветы Семёновны. Старшая сестра милосердия держала в руках небольшой полотняный свёрток, который, немного замешкавшись, протянула мне.

— Герр Пронькин, мы с Лизой…э-э-э Елизаветой Семёновной решили, что грех пропадать таком таланту, как у вас. Ни в коем случае не бросайте занятия немецким и обязательно попросите кого-нибудь из знающих офицеров попрактиковаться! — я принял свёрток, догадываясь, что мне вручили тот самый словарь, с которым я не расставался всё свободное время последнюю неделю.

— Вот это подарок! — расплылся я в улыбке, — только прошу меня простить, если не смогу обещать всё выполнить в точности. Но то, что зависит от меня, постараюсь, — я прижал правую ладонь к груди.

— А мы и не сомневаемся, Гаврила Никитич, — выступила вперёд обычно тихая травница Елизавета. В руках сестра милосердия держала небольшой мешочек коричневой замши, затянутый шнурком у горловины, — мы знаем, вы не курите, поэтому я позволила себе положить коробку монпансье… — в глазах её предательски блеснуло, — вы там поберегите себя, Гаврила.

Вот тебе и раз. Я с трудом подавил желание поцеловать руки девушки. Маленькие сухие ручки, с потрескавшейся красноватой кожей от многочисленных контактов с карболкой, растворами и прочими химически активными веществами. Но видимо, намерения мои открыто читались на лице. Сёстры милосердия чуть ли не хором произнесли: «Храни вас бог!» И скрылись в тёплом нутре вагона. Вяземский хитро прищурился, поправив усы, пробормотав что-то вроде: «Молодость, молодость…» И вдруг стал серьёзным.

— Ты знаешь, Гаврила. Я специально не спрашивал тебя о будущем, хоть искушение было чрезвычайно велико, — я с интересом взглянул в глаза князя, — и сейчас спрашивать не буду. Но не могу не попросить тебя о некотором одолжении.

— Всё что угодно для вас, Иван Ильич!

— Не рассказывая о будущем, какие бы советы ты дал бы мне в отношении дальнейшей жизни? Ты ведь понимаешь, я уже немолод. В карты и рулетку мне не везло никогда. Так уж получилось, что прожил бобылём. Родственников много, но по-настоящему близких нет. Умом понимаю, что многого не успел и не увидел в жизни. А так хочется, чёрт побери! Хотелось бы соломки подстелить…

— Ну, советы давать — не мешки ворочать. Этого добра навалом. Но кое-что вам может не понравиться, Иван Ильич, — попробовал я намекнуть на вариант в виде мягкого отказа.