Чтение онлайн

Был уверен, что после будет церемониальная попойка. Однако, я был удивлен реакции Игнатия, когда он потребовал закатывать пир только за следующий день, и никаких пьянок и гулянок не совершать в среду 6 сентября 1606 года. Грешно в постный день гулять. А вот на следующий, можно.

А пока… должна была быть брачная ночь. И это самый неловкий момент.

— Оденься! — повелел я Ксении, которая предстала передо мной в ночной рубашке.

Она стояла заплаканная, с большим, выпирающим животом. Безусловно, красивая, притягательная, если смотреть на лицо, найти глаза и утопать в них, но спускался взгляд к животу и пропадала химия, улетучивалось желание близости. Я не знаю, до сих пор особо и не поинтересовался особенностями исполнения супружеского долга в этом времени, тем более, когда жена на последних сроках беременности. Но сознание человека из будущего, мужчины без психических отклонений, не предполагало близости.

— Отчего плачешь? — спокойным голосом, как мне показалось, участливым, спросил я.

— То не правильно. По твоей вине убили брата, может, и батюшка раньше помер из-за тебя, но я — жена твоя, — оправдывала свое плаксивое настроение Ксения.

Я же подумал о том, что причин для слез у жены было более, чем много. Тяжелейший год, время унижений и потерь. А сейчас гормональный взрыв из-за беременности. Но мужчина, сильный мужчина, может принять вину, даже, если она чужая.

— Прости, Ксюша! Виноват перед тобой. Я хочу, кабы у нас была семья, — сказал я и обнял рыдающую женщину.

Химия между мужчиной и женщиной… она ведь может быть разной. Я не предполагал физической близости с этой женщиной, но она, словно венчание действительно явило чудо, становилась кем-то больше, чем выгодная временная попутчица, брак с которой мне был выгоден. И вот это прикосновение, или даже сама ситуация делала ту химию, когда я хотел ее защитить, сделать так, чтобы эти слезы больше никогда не стекали по щекам.

Не любовь — это иное. Хотя, что есть любовь? Никто на этот вопрос не ответит. Может быть, это каскад необъяснимых эмоций, желание защитить, оградить, не обидеть? Тогда, да, я влюблялся.

Ничего не говоря, мы сидели обнявшись. И даже, когда Ксения перестала плакать, она не спешила разомкнуть объятья.

— Я боюсь тебя! — сказала жена.

«А я начинаю бояться тебя» — подумал я, но сказал иное.

— Все буде добре.

Мы спали вместе. Ксения заснула первой, а я не мог расслабиться и предаться сну. Вначале я подумал о том, что у меня входит в пагубную привычку ночевать с женщинами, но при этом, несмотря на природный зов организма, только лишь спать. После пришли иные мысли, о будущем того ребенка, что должен скоро родиться. Если это будет мальчик, то судьба у него может быть сложной. Останутся возможности у недоброжелателей объявить о незаконности рождения… Ивана. Так что лучше дочь. Вот будущее… Марии… может быть более предсказуемо. Для девочки найти мужа можно, как я думаю, статус отца в данном случае решит многие проблемы для дочери.

*………*………*

Москва

7 сентября 1606 года

— Хочу здравицу сказать! — я встал из-за стола, который стоял чуть в стороне и на возвышении.

Все пирующие, а это было более ста человек, замолчали.

Я уже не менее, чем полчаса, был ледяным изваянием, которое никак не хотело таять от жарких словоблудий, озвученных гостями. Никогда не понимал людей, которым нравится лесть, причем, вычурная и пропитанная ложью. Были же, наверное, такие правители, что специально окружали себя льстецами. Это такой психологический тренинг, когда монарха с критически заниженной самооценкой, «лечат» восхвалениями? Так какой ты правитель, если, во-первых, не может отделить правду, от льстивой лжи, а, во-вторых, эта лесть тебе нужна?

Но, я не прерывал потоки красноречивых здравиц. Пусть говорят. И я такой великий, и такой могучий, прям красавец, а бородавки на лице — так это отметки Бога. Противно, но весьма информативно. Не слова дают информацию, а поведение, мимика, интонации — вот, что раскрывало сущность человека. У меня получалось уловить искренность в лести, и тогда одно отношение — человек очень хочет показать, как рад и счастлив, что, в целом, неплохо. А были слова с притворными улыбками, как у Ефима Бутурлина, который говорил заученный текст, как в будущем могли на свадьбе неизвестные родственники читать со смартфона.

Но скоро я почувствовал, что нужно сказать и мне.

— Хочу поднять кубок за веру православную, которая в душе моей. За русский народ, что основой служит моей империи, туловом державы. За дворян, казаков и иных служилых, что руки и ноги державы. За бояр, что голова моей державы. За жену мою, Ксению Борисовну, что будет сердцем моим и моей державы, — продекламировал я свой тост.

И, если за скобки взять лирику о жене, то в этом тосте я определял фундамент для идеологии Российской империи.

Я говорил и старался усмотреть у приглашенных на свадебный пир реакцию на мои слова, выявить недовольство. Может, и дую на воду, но как избавиться от паранойи, если меня менее, чем за четыре месяца пытались убить… несколько раз? Да, постоянно хотят убить. То заколоть, то застрелить хотят, и я бегу из Кремля, то присылают войска, чтобы меня убить, то травят и я нахожусь между жизнью и смертью. Потом невнятные попытки заговоров, стремление заполучить своих агентов в моем окружении. Зачем? Чтобы вновь травить?

Я понимаю Ивана Грозного. Его в детстве унижали, держали, словно в тюрьме, мать отравили, жену отравили, с первым сыном очень мутная история. Да, уже за мать можно мстить. Так что приходится и мне ждать удара, не может традиция цареубийц вдруг прерваться.

Особого недовольства мои слова не вызвали. Тогда пусть, когда подобная формула будет приводиться в жизнь, не говорят, что не слышали. Или, что начавшая звучать музыка, заглушила мои слова.

Репертуар на пиру был еще тот. Я все ждал песни про бурю, которая звучала в киноленте «Иван Васильевич меняет профессию» не дождался. Но и внятных песен также не было. Были какие-то музыканты, что играли музыку, которая у меня больше ассоциировалась с европейской, средневековой. Из инструментов были лютни, дудки, но меня поразила волынка. Был уверен, что это шотландский инструмент [имеется в виду, скорее, литвинская дуда]. А я бы послушал какого-нибудь сказителя с гуслями, а тут даже балалайки не было [получила распространение с конца XVII века]. Кстати, гусляры чуть позже появились, как и разные «дудари» с множеством дудок. Это мне старались угодить европейскими мотивами, оказывается, вот это ранее я любил. Все одно — не хватало Милославского с пачкой мальборо и с призывом «танцуют все!».

В какой-то момент в нарушение традиций я отправил Ксению спать. Она должна была присутствовать на пиру, молчать, хлопать ресницами. Более того, ей либо вовсе нельзя было есть за столом, либо вкушать столь мало, что я только один раз и заметил, как она съела только один ломтик мяса, вроде, как украдкой. Нельзя было рисковать здоровьем жены и будущего ребенка. Второй день в полном напряжении с одетыми многими килограммами одежды — это пользы не может принести.

Я же строил величественные гримасы, приподнимая подбородок, иногда кивая на очередную здравницу. Сложная работа у государя!

Но работал не только я, но и слуги-подавальщики. С каждым челядником был проведен инструктаж, и в число их обязанностей добавилось подслушивание разговоров. Чем больше выпитого, тем громче и смелее говорят гости.

Сложности состояли в расстановке столов и в рассадке. С одной стороны местничество я не отменял, пусть и сильно пошатнул это явление, как систему. С другой же — я хотел показать некоторым людям, что они стали «моими», что их возвышение не иллюзорное, а реальное. Прокопий Ляпунов, прибывший с некоторыми казацкими старшинами, Болотников, успевший на свадьбу, прискакавший буквально два дня назад, атаман Заруцкий — этих личностей нельзя было не пригласить к свадебному пиршеству. В моем понимании нельзя, но были и иные мнения. Даже Лука, который, казалось, уже должен был проникнуться моим видением системы управления и тем, кто меня должен окружать, встал в позу и противился, чтобы казаки сидели где-то близко с боярами.