Чтение онлайн

— Не важно. Так как насчет документа?

— Не понимаю, о чем вы?

— О том, что лежит в кабинете, в ящике письменного стола.

— Позвольте убедиться?

— Пожалуйста, но в моем присутствии.

И гэбэшник последовал за мною. В кабинете он принялся с интересом осматриваться.

— Мне всегда любопытно взглянуть, как устраиваются мои подопечные, — пробормотал чекист. — Тем более — ученые… Хотя я всяких повидал — и ученых и дипломатов и инженеров и военных… Одни грубят, другие плачут, третьи за пистолет хватаются… Вы вот — ерничаете…

Выдвинув ящик, я вытащил похищенную бумажку. Хотя понятия не имел, откуда гэбэшнику известно, что она лежала именно в ящике стола, а не была спрятана, скажем, между книгами?

— Вот и правильно! — обрадовался Ярыжкин, аккуратно складывая листок пополам и пряча его во внутренний карман. — К чему эти бессмысленные запирательства. Теперь можете собираться.

Когда меня проводили мимо сожительницы, она уже не валялась в обмороке, а сидела на диване, поджав стройные ноги и глядя на меня как на отработанный материал. Понятно, откуда чекисту известно о местоположении документа.

— То есть тебя сдала сожительница? — спросил я Графа, когда он налил себе уже не чаю, а вермута.

— Да. Скорее всего ей позвонили с Лубянки и попросили посмотреть, где хранится такой-то документ. Она порылась в моих бумагах, нашла его и доложила… Ну да черт с ней! Слушай дальше… Черный «опель», как я и предполагал, свернул с проспекта Маркса на площадь Дзержинского и въехал в задний двор здания бывшего страхового общества «Россия». Сидя между двумя гэбэшниками, столь заботливо переложившими на диван мою стукачку сожительницу, я не испытывал ни страха, ни злости. Напротив, все случившееся выглядело логичным развитием событий. Я бы скорее был удивлен, повернись события как-то иначе. Если существовал проект этой «Башни», никто хоть сколь-нибудь причастный не мог быть оставлен в покое. Бумажка на столе профессора была лишь приманкой в мышеловке. Подозрение в измене — обычный предлог для ареста. Переведенскому нужен легальный повод, чтобы включить меня в проект без моего согласия.

На этот раз перед мною, скромным ветераном, распахнули не только калитку, но и ворота целиком. Правда, в само здание Лубянки меня не провели, а сразу направили в боковую пристройку, а внутри нее, отворив тяжелую железную дверь, спустили в подвал. Я шел под конвоем все той же пары чекистов по неширокому коридору, с толстыми горячими трубами под потолком, пока не угодил в обширное помещение. Что бы это ни было, на тюремный карцер оно явно не походило, скорее — на кинозал. У белого экрана, занимающего целую стену, полукругом сидели люди в штатском. Свет был погашен, но в мерцании экрана я отчетливо видел хрустальные бра, развешенные по стенам, обшитым панелями темного дерева.

Как ни странно для столь серьезного учреждения, но откуда-то доносилась музыка. Кажется, это была прелюдия фа минор Баха. И это оказались далеко не все странности. В одном из углов я заметил ничто иное, как ломберный столик, за которым сидело несколько мужчин в самых настоящих смокингах и они со смачным шлепком метали карты. Пол оказался выстлан навощенным паркетом, который матово поблескивал в молочном мерцании экрана. Портили эту картину только часовые в форме войск МГБ, что стояли у входа. Когда я переступил порог этого, то ли кинозала, то ли места проведения светской вечеринки, мои конвоиры вышли и затворили за собой дверь. Один из присутствующих оказался самим профессором Переведенским. Как и остальные, он тоже был в смокинге. И разведя руки, словно собирался меня обнять, воскликнул:

— А вот и гражданин философ! Товарищи ученые, имею честь представить Евграфа Евграфовича Третьяковского, ученого, подающего большие надежды, пока еще в степени начинающего, но в скором времени, я надеюсь, он станет одним из крупнейших деятелей науки нашего государства.

Люди в смокингах одобрительно зааплодировали. Из-за столь сумеречного освещения я не сразу разглядел в этой кучке хорошо, но не к месту одетых мужчин своего брата.

— Брата? — удивился я. — Он что, тоже был арестован?

— Отнюдь… — вздохнул лжеписатель. — Миний весьма удивился, увидев меня в этом странном месте… Мы хоть и близнецы, но… Не знаю, замечал ли кто-нибудь, что наши глаза отличаются оттенками? У меня они серо-голубые, а у него почти зеленые, словно природа так и не смогла определиться с их цветом.

— В чем дело, Граф? — с неподдельной тревогой спросил он.

— Разве ты не знаешь? — удивился я.

— Поверь — нет.

— Мне шьют госизмену.

— Какого черта! — возмутился он. — Они что, не знают, чей ты брат!?

Братишка мой тогда был в фаворе у самого Хозяина.

— Знают, разумеется, но им нужна моя голова, — ответил я, — надеюсь, что — в качестве мыслительного аппарата, а там будет видно…

— Кретины!

— Скорее — наоборот, — вздохнул я. — Когда государству требуются светлые головы, оно предпочитает собирать их, как грибы в лесу, не дожидаясь, когда те сами заберутся в лукошко.

— Ты действительно что-то такое… совершил?

— Стащил у Переведенского бумажку со стола.

— Тогда кретин — это ты!

— Товарищи-товарищи, — вмешался профессор, — я понимаю, встреча родных братьев… Это очень трогательно, но нас ждут дела! Прошу садиться!

И он указал на ряд кресел, расположенных полукругом перед экраном. Миний пихнул меня к одному из них.

— Ладно, не ссы, прорвемся, — шепнул он, когда по белому полотну побежали полосы.

Застрекотал проекционный аппарат и вместо белого над головами пролег голубой луч. От нечего делать, я тоже уставился на экран. Промелькнули какие-то цифры, медленно проплыли титры, предупреждающие об ответственности зрителей за разглашение государственной тайны. И вот замигали кадры, которые заставили меня затаить дыхание. На экране появились люди в белых балахонах. Они собирали прибор, который напоминал короткоствольный пулемет. Руководил сборщиками человек, показавшийся мне смутно знакомым. Где-то я уже видел эту отталкивающую физиономию, похожую на ожившую погребальную маску, вроде тех, что пылятся в витринах Эрмитажа. Двигался он молниеносно, лишь изредка позволяя себе постоять на месте. При этом типус застывал в картинной позе со скрещенными на груди руками. Закончив сборку, его помощники навели ствол своего «пулемета» на группу других людей, которые впервые появились в кадре. Они были одеты в полосатые больничные пижамы. Лица этих больных были одинаково по-детски наивны. Словно малыши в песочнице, «полосатики» бестолково копошились в дальнем углу.

— Только что мы наблюдали сборку аппарата Рюмина, — раздался в тишине мягкий интеллигентный голос Переведенского. — Вы видите единственное испытание этого прибора, проведенное в берлинской психиатрической клинике в тысяча девятьсот сорок четвертом году, зафиксированное на кинопленку. В качестве испытуемых — группа пациентов, судя по комментирующим титрам, обреченных на полное затмение рассудка и совершенно асоциальных в своем поведении…

И в самом деле, один из пациентов вдруг ткнул кулаком в лицо своему товарищу по несчастью. Не получив сдачи, продолжил молотить по ухмыляющейся физиономии соседа. Потом оператор нацелил камеру на группу испытателей. Человек с лицом в виде маски смерти замахал руками, и что-то беззвучно закричал. Его ассистенты склонились к аппарату и принялись что-то подкручивать в нем. Несколько мгновений диспозиция не менялась. Вдруг, без видимого перехода, у «полосатиков» изменилось выражение лиц. Отшатнувшись в ужасе, драчун перестал тузить улыбчивого. Между пальцев у него стекала кровь, и пациент принялся судорожно вытирать ее полой пижамы. С физии избитого сползла улыбка. Он машинально мазнул тыльной стороной ладони по окровавленным губам. На лице его проступили удивление и обида.

— Вы наблюдали, то, что в титрах именуется первичной стадией пробуждения сознания, — продолжил комментировать профессор. — К сожалению, другой информации о применении аппарата Рюмина у нас нет. Сам гениальный изобретатель погиб на войне. Как чертежи его аппарата попали к немцам — неизвестно. Берлинская клиника через несколько дней была разрушена во время налета британской авиации. И вот теперь нам придется начинать с самого начала.

Третьяковский налил себе еще вермута. Когда он взял стакан, рука его заметно подрагивала. Если Граф не ломал передо мною комедию, то на этот раз история, которую он рассказывал была действительно подлинной. По крайней мере, явной фантастики в ней пока не усматривалось. Мало ли какие опыты ставили нацистские ублюдки на душевнобольных? А может все это вообще липа? Не исключено, что киноролик, который показал Переведенский присутствующим — фальшивка. Не даром же Граф упомянул Лысенко, тот еще и не такие трюки проделывал, лишь бы выбить у государства финансирование.