Чтение онлайн

Типа как в России моих времен, но гораздо мягче — приватизации госимущества нет, вывод капиталов в «метрополию» физически невозможен, поэтому экономика выигрывает гораздо больше, чем проигрывает.

— И что делать? — спросила Оля.

— А ничего, — развел я руками. — Процесс идет, кнут и пряник применяются как положено, и через пять-десять лет получим нормальный, социально ориентированный бизнес. Проблемы будут только с отпрысками забогатевших кооператоров — несмотря на нашу без сомнения эффективную машину пропаганды, хреново воспитанных мажоров не избежать. Особое внимание уделим их попыткам завязать порочные связи с мажорами из номенклатурных семей — слияние власти и капиталов с интересами народа сочетаются плохо, и через поколение неизбежно случится волна посадок. Пока пашет силовой аппарат, можно не волноваться — он у нас с каждым днем хорошеет, как и положено в уважающей себя диктатуре.

— Юрий Владимирович не диктатор, — запротестовала подружка.

— Конечно нет, — улыбнулся я. — Я имел ввиду диктатуру пролетариата.

— Точно! — хихикнула Оля.

— Через два дня, в пятницу, состоится внеплановый Съезд ВЛКСМ, — вернулся я к основной теме. — Маскировочная цель — внесение изменений в Устав. По нему комсомольцы до сих пор помогают Партии строить коммунизм. Технически-то оно так и есть, но какого черта в Уставе Партии написано другое, а здесь поменять не догадались? Издержки вертикали власти — пока из Кремля пинка не дадут, никто на себя ответственность брать не хочет. И тут даже причин для такого поведения нет, за внесение изменений в Устав Тяжельников бы только поощрение отхватил, но он — из тех партийных дедов, которые привыкли строить карьеру с минимальным напряжением, чисто бумажки сверху подмахивать и в ресторане с товарищем Кириленко сидеть.

— А он сидел? — спросила Оля.

— Прямо сейчас сидит, — улыбнулся я. — «Топтуны» с направленным микрофоном это дело фиксируют. Стенограмма к вечеру готова будет, но мне ее не дадут, — вздохнул. — Я — один большой государственный секрет, но все равно деда до материалов на членов Политбюро не допускает.

Дверь в палату открылась, и к нам вошел Андропов собственной персоной.

— Вспомни добро, оно и всплывет, — не удержался я.

— Здравствуйте, Юрий Владимирович, — улыбнулась Оля.

Отвесив мне символический подзатыльник, дед вручил подружке корзинку со швейцарским шоколадом — продается и у нас, за страшные деньги, при этом по вкусовым качествам ничем от «Аленки» не отличается, но карго-культ штука плохо изживаемая — и поздоровался в ответ:

— Здравствуй, Оля. Как ты?

Под рассказ о лечении подружка развернула шоколадку, не забыла угостить нас, еще парочку отдала мне с наказом угостить такую большую и такую любимую семью. После этого дед поделился стратегической важности инфой:

— Сдает Андрей Павлович — тяжело ему перемены в стране дались. Справедливости ради — он и раньше-то звезд с неба не хватал, держался на преданности идее, честности и лизоблюдстве. Идея нынче изменилась, а Андрей Павлович — нет. На мигрени жалуется, слова забывает, порой на заседании Политбюро как завернет, мы с товарищами даже понять не можем, что он имел ввиду.

— Шизофазия? — предположил я.

— Маразм! — припечатал важного подчиненного Андропов. — Гипертония товарища Кириленко точит, цвет лица от помидора уже и не отличишь. Инсульт не за горами. И раньше мнительный был донельзя, а теперь чувствует, что земля под ногами горит, недавно настоящий психоз словил — все электроприборы дома раскурочил, люстру разбил.

— Прослушку искал, — догадался я.

— Не нашел, потому что ее у него дома и не было никогда, — кивнул деда Юра. — Среди ночи жена его звонила, плакала, говорила — с ума сошел. Пришлось докторов в черный «воронок» сажать и тайком отправлять укол успокаивающий ставить. Отрицает теперь случившееся, говорит — хомяк сбежал, ловить пришлось, вот и разнес квартиру.

Мы с Олей посмеялись, дед продолжил:

— Ради его же блага на пенсию ему пора, но сам — не уйдет. «Уйти» его конечно можно — товарищи не меньше меня видят — но Политбюро стареет, чего уж греха таить. Сейчас одного за преклонный возраст снимем, и сразу начнется «кто следующий». Аккуратнее работать нужно, опосредованно.

— Чисто шахматы, — покивал я. — Фигуры защищаются фигурами, и «есть» их можно только тогда, когда в защите появляется брешь.

— Или «размен» фигурами тебе на руку, — согласился Андропов. — В общем — снятие товарища Тяжельникова, к которому ты хоть и грубовато, но благополучно подготовился, только один этап из большой партии по «уходу» товарища Кириленко на заслуженную пенсию.

Стало обидно:

— Масштаб личности учитывать надо. Я вообще мог в кабинет к Тяжельникову забуриться и попросить по собственному желанию дать дорогу молодым.

— Мог, — признал дед. — Ну а кто виноват, что ты вот такой? — переложил «вину» на меня. — Сидел бы как нормальный человек, не отсвечивал, строил бы партийную карьеру — вот тогда и развернулся бы в полную силу.

— А тем временем товарищ Брежнев бы заключил большую сделку с Западом — построил трубопровод и залил Европу дешевой энергией. Нам за это милый сердцу ширпотреб, а им — формирование большой прослойки «среднего класса», уничтожение классовой борьбы как таковой, а в финале — развал нашей не желающей меняться в лучшую сторону страны, — отмахнулся я.

— Хорошо, что история сослагательного наклонения не терпит, — свернул тему Андропов. — Я твоего Лазарева в нормальный ЦК заберу. Удобный.

— Удобный, — признал я. — К негру-Тяпкину тоже присмотрись, проверку баней хорошо прошел, за пару месяцев прощупаю его плотнее. В Политбюро лет через пять-семь смотреться будет сказочно.

— Сказочно, — улыбнулся Генеральный. — Присмотримся, — поднялся со стула. — Удачи на Съезде, — хлопнул меня по плечу. — Выздоравливай, Оля, тебя Канцелярия ВЛКСМ ждет, а мне пора.

И потративший время на полную фигню глава государства ушел заниматься важными делами. Подружка, тем не менее, выглядит довольной — ценит Царь, делится ОЧЕНЬ БОЛЬШИМИ секретами, разве это не здорово?

Посидев у Оли еще двадцать минут, скрашивая их рассказами про Комсомол — подружка туда, конечно, по блату влетит, с нюансами в виде всенародной любви, а значит от подковерных интриг опасаться ей не следует, но в курсе быть все равно должно — я посмотрел на часы и засобирался:

— Пора мне, а то военкомат закроется.

— Наворотил дел и в армию, — подколола меня Оля.

— Я — адепт концепции управляемого хаоса, — заявил я. — И у нас со старшими товарищами негласный договор — я хаос создаю, а им приходится управлять. Пока.

— Пока!

Больничные коридоры и лестницы вывели меня на улицу, я погрузился в машину и выдал водителю-Четвертому маршрут:

— В Потемкинский военкомат.

Я в доме Судоплатовых прописан. По пути я наслаждался мелкими, но раздражающими пробками и обращал внимание на светофоры. Суперголова позволила заметить, что их корректировкой никто и не занимается — от этого на некоторых дорогах заторы, а на других — пустота. Светофоры работают синхронно — когда на одном включается «красный», его коллеги отвечают тем же, и в итоге трафик получается специфический. Я перенес действующую схему из головы на вынутый из бардачка дорожный атлас Москвы, и за время пути успел сочинить схему более совершенную — ее отправлю товарищу Гришину, пусть математиков с дорожниками напряжет на тему регулярного «подкручивания» светофоров. Даже дороги, блин, расширять не придется, а пробки сойдут на нет — не настолько с личным транспортом все хорошо. Но в дальнейшем расширения и перепланировки не избежать — тенденции самые приятные.