Чтение онлайн

— Такушки оно растакушки, да ведь только пока враг через Мангу не перебрался! — вставил ехидно Насьта, но тут же был оборван еще одним ударом тяжелой ладони по столу.

— Молчи, щенок, когда отец говорит!

— Молчу, — покорно согласился Насьта, но ухмылку с лица не стер.

— Я даже говорить с тобой не могу! — повернулся к баль Уска. — Если бы ты этому паршивцу жизнь не спас, я бы…

— Не только я ему, но и он мне, — твердо сказал Марик. — Если бы твой сын, Уска, стрелами веки этому зверю, которого ваши воины аргом окликали, не щекотал, вряд ли бы он дал себя на мою жердину насадить. Только ведь я в торге с тобой схватки той не учитываю и скидки за хороший клинок не прошу!

— О схватке правильные слова говоришь, — кивнул Уска, опустив взгляд. — Но торга все равно не будет. Не возьмусь я.

— Понятно. — Марик тоже опустил голову, вздохнул и спросил: — А если бы не война? Сколько стоит хороший бальский меч?

— Я плохих не делаю, — скупо обронил кузнец. — Всякий мой меч хорош, и всякий новый лучше, чем тот, что я делал перед ним! Меч стоит половину своего веса золотом или два года работы в доме кузнеца, в его кузне, или год работы в штольнях, но я работников давно не нанимаю — с тех пор, как кузню в долину перенес. Если бы миром ты пришел без золота, отправил бы я тебя еще севернее, не один я кузнец из ремини, есть мастера, что и за наем в помощники за меч берутся.

— Есть, наверное, — кивнул Марик и добавил: — Вот только о реминьских мечах многие говорят, а о мечах Уски слава идет.

— Мне слава не нужна, — отрезал Уска. — Славу в печь не бросишь, на лепешку не положишь, рану ею не прижжешь. Я работу золотом оцениваю, но не за блеском его гонюсь. Всякая работа свою цену имеет, цену не давать — значит, в лицо мастеру плевать. Насьта попросил, я с тобой переговорил. Угощение на стол сын мой правил, ему за то спасибо, тебе за смелость и удачу твою, но на мне твоя удача не прорастет. Сказать мне тебе больше нечего, да и ты мне уже все сказал. Прощай.

— Подожди, Уска, — сказал Марик.

Тихо сказал, но таким тоном, что кряжистый ремини, который уже оперся о стол руками, вновь на чурбак опустился и к кубку потянулся, чтобы воды бодрящей в глотку плеснуть.

— Подожди, Уска, — попросил Марик. — Дай договорить. Я вот, когда твоего сына встретил, едва не поколотил его…

— Попробовал бы! — хихикнул Насьта. — Хотя сомнения свои о медведях и волках назад беру!

— Он над моей курточкой насмехался, — отмахнулся от молодого ремини Марик. — Мол, на ней лоскутками да шкурками все обо мне выписано так, что и соглядатая вслед посылать не нужно. Потом, когда он по болоту меня закруживал, додумался я, что прав он. Да, принято так у баль, что всякий охотник издали уже знать дает: кто он, чего он стоит, что может, из какого рода и какие доблести за ним числятся. Другое дело — воин: ему нашивки эти ни к чему, но так я и не воин пока. Вот только то, что в бальской деревне глаз не слепит, в реминьской и вправду — или хвастовством, или придурью покажется. Ведь не может же добрый скорняк подметками одежду свою обшить? Да и хороший кузнец гвоздями полы курки не закалывает. Вот я и вспомнил слова моего отца, когда он уходил за Мангу… в последний раз. Он сказал, что настоящий воин живет — словно по лестнице поднимается, но каждую ступень, на которой стоит, сколько бы ни прошел перед этим, должен считать самой первой и самой трудной. Как ты думаешь, умалю я доблесть свою, если лоскутки да шкурки с курточки срежу?

— Что ты хочешь этим сказать? — нахмурился Уска. — То, что ради мудрости готов отказаться от обычая своего народа? Мудрость выше обычая, — конечно, если обычай окостенел от времени. Так ведь реминьские правила как раз мудростью прописаны. Мы доблесть шкурками не отмечаем. Она здесь и здесь, — ударил кузнец себя ладонью по лбу и по груди, но подниматься из-за стола обождал.

— А если я обет на себя возьму? — сморщил лоб Марик. — Какой скажешь обет, такой и возьму.

— Я подвиги не выторговываю, — усмехнулся Уска. — И обеты мне твои не нужны. Мне мудрость моего народа важнее кажется.

— А что может оказаться сильнее мудрости? — спросил Марик.

— Сильнее мудрости может оказаться только честь, — поднялся Уска и пошел прочь от стола.

— Лируд просил за меня, Уска! — крикнул вслед кузнецу Марик.

Остановился Уска, словно на стену наткнулся. Опустил плечи так, что руки почти до колен свесились. Медленно обернулся, склонил голову и крикнул хрипло:

— Есть кое-что и посильнее чести, баль. К примеру, смерть. Не буду я меч для тебя ковать. Пусть нас рассудит мудрейший!

— Кто это — мудрейший? — спросил Марик, глядя, как скрывается в пологе леса спина кузнеца.

— Мудрейший — это главный среди мудрых, — пояснил Насьта, задумчиво теребя ухо.

— Колдун? — спросил Марик.

— Необязательно, — пожал плечами ремини. — Магия — это ремесло. Так ведь и кузнечное дело — ремесло. И бортничество, и скорнячество, и пошив одежды, и охота. А мудрость — это дар времени и богов. Но нынешний мудрейший — колдун. Тебе так и так придется с ним встречаться: мудрейший заинтересовался чужаком, которому удалось убить арга и остаться живым, но теперь эта встреча нужна и тебе. Надеюсь, что мудрейший разрешит отцу взяться за работу. Скорее, даже заставит его. Иначе отцу придется умереть.

— Почему? — не понял Марик.

— Потому что на самом деле сильнее чести действительно ничего нет, — сказал Насьта. — Смерть всего лишь часть ее. Правда, не всякая смерть.

Через неделю Марик чувствовал себя в зеленой долине почти как дома. А может быть, и лучше, чем дома, потому что родная деревня оставалась для него чужой, и наполнившая его в последние дни легкость раньше проникала в сердце только тогда, когда он оказывался где-нибудь в светлом лесу, в котором прямые, как стебли болотной травы, сосны тщились воткнуться в голубое небо. Вот только ощущение безмятежности не могло радовать Марика, несмотря на то что встреча с мудрейшим откладывалась и, значит, пребывание в чудесной долине продолжалось. Опущенные плечи кузнеца не давали ему покоя. Насьта объяснил новому приятелю, что с приходом мудрейшего судьба Уски разрешится независимо от желания кузнеца. Баль подобное предположение не понравилось, он уже был готов отказаться от собственной просьбы, поэтому каждый день приходил к кузне, расположенной на противоположном краю долины в зарослях молчальника, что должен был поглощать узкими листьями звуки и запахи горячего ремесла. Марик стоял у входа, но отец Насьты не появлялся. Баль уже знал, что войти в жилище ремини можно только по приглашению, поэтому утро за утром упорно ждал встречи на расстоянии положенных десяти локтей от входа, но Уска либо стучал молотом в глубине недоступного взгляду двора, либо негромко переругивался о чем-то с хозяйкой, либо что-то рубил, пилил, резал, а увидеть его Марику так и не удалось.

Кузнец не появлялся даже на круглой поляне у стола, возле которого ежевечерне собирались старики и воины ремини с деревянными кубками, наполненными бодрящим древесным соком, и Марик каждое утро снова отправлялся к кузне. Но заканчивались его походы всегда одинаково — из-за полога появлялась миловидная женщина средних лет, подарившая лет двадцать назад Насьте черные глаза и полные губы, с поклоном протягивала Марику завернутый в тонкую лепешку сладкий корень, и баль с таким же поклоном отправлялся восвояси. Предложенное угощение ясно давало понять: иди, парень, тебя и сегодня не хотят видеть даже у порога. Впрочем, Насьту это изрядно забавляло. Он даже предлагал Марику приходить к кузне три раза в день, чтобы снять с него всяческие заботы о пропитании, но баль отмахивался. События подчинялись только собственному течению, и Марика это изрядно раздражало. Правда, надолго его раздражения не хватало. Стоило Марику по одной из узких троп углубиться в заросли белоствольных великанов, как его тут же окружали два или три десятка детей в возрасте от трех до восьми лет и наперебой зазывали к себе домой на угощение, требовали сражаться с ними на деревянных мечах в высокой траве, прятаться в папоротниках и если не рассказывать старинные сказания и страшные охотничьи истории, то хотя бы петь бальские песни. Так и получилось, что уже к середине недели Марик перебывал в десятке уютных бревенчатых домов, а уж из полусотни юных озорников не меньше половины знал по именам. Вот только радушие реминьских хозяек казалось ему напускным, а безразличие седых старцев — раздраженным. Да и к самодовольным мордам зеленых белок, которые возлежали на низких кровлях жилищ, никак Марик не мог привыкнуть. Мороз подирал по коже, когда видел страшные когти, выползающие из передних лап. И даже треньканье беззаботных тенек, которые жили в узких дуплянках у каждого дома, не заботясь об опасном соседстве, не приносило Марику обычной радости.

Зеленая долина была застроена довольно плотно: по прикидкам Марика, число дворов переваливало за две сотни, но, если бы жители решили и в самом деле притаиться в своих жилищах, баль, пожалуй, миновал бы пространство по одной из тропок насквозь, даже и не задумавшись о том, что пересекает реминьский поселок. Конечно, если бы смог пройти мимо чудесных деревьев, не прижавшись щекой к теплой коре, не сорвав глянцевого листа, не вышелушив ни одной шишки. Да, городом Марик потаенное селение не назвал бы, но и обычной деревней тоже. Хотя здесь точно так же, как и в покинутом Мариком селении на берегу Мглянки, мужчины по утрам уходили из жилищ, дабы вернуться под родной кров только вместе с темнотой, и не всегда в тот же самый день. Ремини занимались охотой, бортничеством, рыболовством, собирали смолу, корни, орехи, грибы и ягоды. Женщины и подростки умудрялись добывать оленье молоко и яйца лесных кур, и, судя по редкости в рационе оленьего и птичьего мяса, им удавалось это делать без особого вреда для лесных обитателей. Впрочем, после явления прирученных зеленых белок все остальное можно было считать забавным и любопытным, но уж никак не чудом. Одно не давало Марику покоя: он смотрел по сторонам и не замечал богатства. Да, ремини не просто властвовали над лесом, как баль, — они срослись с ним в одно целое, но быт их показался парню простым и скромным, достаток ни в одном доме не оборачивался роскошью, а скромность одежды и украшений вполне можно было принять за бедность. Куда же делось золото храма Исс? Или есть в сеторских лесах другие поселки, жители которых живут богаче? Именно об этом спросил Марик Насьту, когда после очередной отлучки того за пределы зеленой долины поймал приятеля у его домика, который, так же как и хижина Марика, был сплетен из упругих стеблей болотной травы, только стоял не на гребне долины, а в самой гуще одров.

— Сколько таких городов или поселков в сеторских лесах?

— Десятка два, хотя именно таких больше нет.

Насьта устало присел на низкий лежак и принялся стаскивать сапоги.

— Я понимаю, Марик, о чем ты спрашиваешь. — Ремини откинулся на спину и стал жевать вываренный с медом стебель щавеля. — Нас мало. Конечно, ремини живут не только в поселках, похожих на наш, достаточно и поселений в один или два дома, но ремини очень мало. Нас всегда было мало. В семье ремини редко бывает больше двух детей.