Чтение онлайн

Китайцы были дисциплинированны, хотя и тоже крайне напуганы. Как автоматы делали все, что прикажут, кланяясь представителям команды:

— Мы доверяем вам. Сделайте все возможное.

Немец тоже был крайне дисциплинирован, но не уставал повторять, как истинный западный обыватель, для которого внутренние чувства всегда считались важнее внешних обстоятельств:

— Это печально! И я крайне взволнован!

Лорд завалился одним из последних. У него сегодня счастливый день. Когда отключилось электричество, он сумел, пока все метались, вскрыть барный сервисный автомат и вытащил из него резино-пластиковую упругую бутылку с виски. В отсек он заходил, предварительно высосав большую часть содержимого, пока у него ее не отняли. Тогда Ховард заявил, что это единственный миг, когда он счастлив на этой чертовой скорлупке, которая вот-вот развалится. И теперь готов сдохнуть правильно и полноценно — пьяным и веселым.

Наконец, пассажиров и часть команды упаковали в спасательный шар с мягкими креслами, запасом еды и кислорода, а также защитой от аномального космического излучения. Устроился там и я. И началось томительное ожидание.

Нобелевский лауреат, приютившись в углу, был вовсе не в отчаянье и испуге. Его щеки порозовели, а в пылкой речи, которую он закатил, оружейной сталью звенела благородная праведность:

— Я же говорил, что ничем хорошим этот Близкий Контакт не кончится! Есть высшие силы! Есть!

— Мы же погибнем! — взвизгнул перепуганный, как и положено нормальному человеку, француз.

— Значит, так надо Провидению! — торжественно изрек астрофизик. — Я даже рад, что не буду участвовать в этом треклятом Контакте! В этом позоре человечества!

Потекло время тревожного и томительного ожидания. Кто-то молчал. Кто-то причитал. Немец все пытался обстоятельно выяснить характер угрозы и перспективы ее предотвращения, но ему никто ничего сказать не мог. Австралийка то всхлипывала совсем по-бабьи, то начинала клясть и этот полет к черту на рога, и своих спутников-болванов, и вообще всю эту неправильную шовинистическую жизнь.

— Где капитан? — вопрошала она. — Где этот чертов капитан?!

— Он пытается спасти наши шкуры, — спокойно откликался штурман, отвечавший сейчас за пассажиров.

— Половины экипажа нет! Я поняла! Они решили сбросить нас, как балласт! Сберечь ресурсы! И выбраться живыми! За наш счет!

— Успокойтесь, мисс Друзилла.

— Убийцы! — она бросилась на штурмана.

Нобелевский лауреат обнял ее и оттащил со словами:

— Друзилла. Жили бестолково, так хоть умрите с честью!

— А-а-а! — истошно заорала она, пытаясь вырваться.

Но астрофизик держал ее неожиданно крепко.

Потом автоматические двери раскрылись. Вошел как всегда безукоризненный и невозмутимый капитан. Обвел всех взглядом Сфинкса и произнес:

— Итак, учебная тревога в целом показала удовлетворительный результат. Будем повторять до совершенства!

Феминистка отчаянным усилием вырвалась из рук нобелевского лауреата и бросилась с кулаками на капитана:

— Мерзавец! Садист!

Тут уж пришлось действовать мне, поскольку я был ближе других. Перехватил ее. Аккуратно вдавил биоэнергетическую точку за ухом, так что австралийка обмякла. Глаза ее закатились. И я поддержал ее, чтобы она не рухнула на пол.

Наверняка до конца полета она будет гундеть, что капитан поплатится должностью, а то и головой за причиненные ей страдания, за превышение власти и прочее. И что его отправят на каторгу, а она будет плевать на него с моста. Начала уже сейчас, только очнувшись:

— Это твой последний полет, жалкий ублюдок!

В принципе, такие действия в отношении капитана наказуемы, можно даже под суд отдать. Но «Железный дровосек» только повернулся и вышел, слегка улыбнувшись.

Ну а у меня прибавилось забот. Потому что эта тревога и была запланированной нами встряской. И мы надеялись, что она позволит выявить Доппельгангера…

Во время тревоги безопасники не сводили глаз с пассажиров, с диаграмм, с показаний многочисленных приборов. Они ловили аномальные реакции, не соответствующие психотипу объектов. Оборотень в критической ситуации должен вести себя немного по-иному. Отточенные рефлексы можно замаскировать, но спрятать полностью не получится.

Я не трогал безопасников несколько часов, пока они занимались первоначальной обработкой. И все это время надеялся на то, что им удастся сорвать маску с врага. Или хотя бы нащупать тропинку к нему.

Волхв вызвал меня сам. По его тону было понятно, что у него имеются новости. И сердце радостно забилось в ожидании.

Мы примостились в технической каморке. И Волхв объявил:

— Мы подробненько зафиксировали и описали всех наших дураков и неврастеников. Но ни одной реакции, не соответствующей психологическому портрету.

— И что? Совсем ничего? — с видимым разочарованием спросил я.

Зря только народ взбудоражили. Опять ничего. Что дальше делать? Выводить на расстрел по одному и смотреть, как люди на это отреагируют? Черт, вот ведь тупик какой. И как из него вырулить? Кто подскажет и поможет? Да черт его знает! Наверное, самый лучший специалист по всяким оборотням и нетопырям сейчас устроился напротив меня. И ничего полезного сказать не может.

Впрочем, тут я ошибался. Волхву было, что сказать.

— Если бы ничего, — произнес он и как-то осунулся.

Я почувствовал что-то совсем уж недоброе.

— Один момент мы обнаружили, — продолжил Волхв, указывая на диаграмму на мониторе. — Очень специфическое размывание ментального поля.

— В связи с чем?

— Какое-то чуждое присутствие. Или невероятно прокаченного деста. Или немыслимо прикрытого Предмета.

Я прижмурил глаза. Что-то шевельнулось в груди Старьевщика. И ушло.

— Ты уверен? — только и спросил я.

— Да все складывается. Я же тебе уже говорил, что аномальный выброс плазмы — это уже свидетельство наличие артефакта.

— Это я давно понял, — отмахнулся я. — Инопланетный артефакт. Что дальше?

— А сдвиг ментального поля означает, что наш Доппельгангер все же не обычная болванка в человеческом обличье. А чистейший дест.

— Как, собственно, и предполагалось с самого начала, — кивнул я. — Вот только интересно, что это за дест такой, который столько времени морочит нам голову?

— Я пока таких не встречал, — проговорил Волхв. — Ну и…

— Что еще? — напрягся я, чувствуя, что сейчас мне преподнесут главное.