Чтение онлайн

Эней не знал, относятся ли к «сычам» эти подростки — но даже если и нет, они явно были из «сочувствующих».

«Кжи», — сказала в голове Алекто, — Еще один фантастический роман. Ефремов. Кжи. «Короткоживущие». Эней поморщился. Не нравился ему роман. И пользы от него в данном случае никакой — нет у Энея гипнотической сексуальности. Есть только ставший уже привычным глухой гнев на все это долбаное положение долбаных дел… Гнев, который он с самого начала своей одиссеи ощущал непрерывно, как раковый больной непрерывно ощущает боль. Ставший было привычным, он в последний год усилился, и Эней знал причину: компромисс, навязанный «Луне» московским роботом. Полезный компромисс, перспективный, сказочно перспективный, если правильно сыграть — и всё равно…

Аллея закончилась, березки расступились. Эней увидел стайку подростков, сидящих на парапете и на бетонном вазоне-клумбе у аркады. Двое «детишек» были ростом выше него.

И спрашивается — в аркаде и сидения есть, и пол мягкий, ковровый, и все отгорожено — для удобства, для уюта. Нет, сидят, как воробьи на заборе.

— Чё надо? — спросил один из этих, долговязых.

— Тебя, — сказал Эней, не отрывая взгляда.

— Для чего?

— Он в тебя влюбился, Чуба, — пробасил кто-то. Заржали.

Эней как будто нашелся что сказать.

— Технологией изготовления зиги — поделишься? А то тебя кто-нибудь следующий поймает — и секрет вместе с тобой умрёт. Обидно.

Кто поймает, объяснять не стал. Эти бедные дураки сами все додумают. Их пугают категорией — и ранней смертью — а они напоказ гордятся, а внутри…

У пацана дрогнуло лицо — но лишь на миг.

— А тебя поймают, что будет? Ты что, такой крутой? Или твоя жена толстожопая круче тебя?

— У него не жена. Он сам жена, — сказал тот же басок. Принадлежал он евнухоидного вида юноше с масляными узкими глазами.

— А я в школе хорошо учился, — сказал почти правду Эней. — И вел здоровый образ жизни.

— И чего? — переспросил подросток.

— И того. Я надеюсь, ты не думаешь, что если тебя захотят съесть, ты отобьешься метким словом? На них это впечатления не производит. Никакого.

— А тебе что надо? — юнец как-то съежился, будто внутри себя присел на задние лапы. — Чего ты сюда прилез?

— Мне надо, чтобы у моих друзей не было проблем. Если для этого нужно решить ваши проблемы — я могу попробовать.

— Спасатель нашелся. Тебя кто спасет?

— Я сам себя спасаю. И у меня хорошо получается. Как видишь, я стою тут перед тобой, а не лежу на уютном зеленом кладбище.

— И чего? — ещё один подросток поднял голову, и Эней узнал девицу. И по тому, как стихли перешептывания остальных, понял — она здесь главная. — Если захотят, рано или поздно они тебя достанут. Они всех достанут.

— Может быть. Но лучше поздно, чем рано. И все, что у меня есть, моё. Совсем мое.

— Ты не крути, — пробасил евнухоидный пацан. — Ты сразу скажи: нужны таньга. Ты ж не бесплатно нас учить хочешь, так?

Эней показал пальцем в здание аркады:

— Сколько вы каждый день оставляете здесь? Больше полсотни в месяц? Больше сотни? Аркада стоит три в час. Я беру два в час.

— А что ж не бесплатно-то?

— А вы ценить не будете.

Он заметил промельк внимания в глазах девицы — и вспомнил Зойку Зервандову, свою одноклассницу, которая старалась остервенеть, чтобы стать «невкусной». Где-то она сейчас и что с ней? Забыл. Даже не о ней, а… об этом чувстве беспомощности. Полной, беспросветной.

— Вот моя карточка, — он положил плотную картонку на отделанный гранитом парапет.

— Приходите в додзё. В любой день, кроме воскресенья.

Придут. Придут обязательно. И начнут учиться. И освоят территорию. А потом постараются ограбить. И желательно кого-нибудь при этом покалечить и сильно унизить. Чтобы не смели тут подаяние раздавать. Это было записано в воздухе, на стенах домов. Четкие хвостатые буквы на дорожном покрытии — мина, мина, шекель и полмины. Исчислено, взвешено, разделено, как и сказал потом Шаталов.

Но мы посмотрим. Мы обязательно посмотрим…

— И они пришли, — спросила-уточнила Эмма Карловна.

— Да. Поначалу все. Потом их с каждым занятием становилось всё меньше… Так что теперь в группе осталось трое.

— Но вы поддерживаете контакт с остальными?

— Ну… скорее, они со мной.

— Но внести в группу раскол вам удалось.

Эней вздохнул.

— Я не преследовал этой цели. Специально не преследовал, то есть. Мне хотелось, чтобы друзьям дали спокойно жить. Раз уж они начали работать в этом баре… И это, в общем, получилось. Даже для тех, кто не остался, мы теперь чумные по всей форме, но свои.

— Но вы думали, что удержите больше?

Эней поставил чашку и развел руками.

— Лишних денег не бывает.

— Попытаетесь убедить меня, что дело только в деньгах?

— Нет… Мне досадно, что большинство из них так и не поняло, как искать опору внутри себя. Я это считаю своим проколом.

— Вы позволите несколько бестактный вопрос?

— Да?

— Что у вас с лицом?

Эней провел ладонью ото лба к подбородку.

— Родовая травма. Случайность, в общем. Родителям предлагали вживить искусственные нервы, когда я вырасту — за государственный счет, конечно, но они подумали, что решать лучше мне, а я никак собраться не мог.

Травма была настоящей, и записи о ней имелись. Еще одна причина, по которой из десятка подходящих «мертвых душ» Ростбиф некогда выбрал Горецкого.

— А потом я стал изучать кэндо… И решил, что так удобнее. Боевые искусства немного похожи на покер.

И не только боевые искусства, добавил он про себя.

— Да и эмоциями вы владеете мастерски, — сделала комплимент госпожа Тон. — У вас очень… я бы сказала, рабочая ненависть. Она помогает?

— Когда как, Эмма Карловна. Когда как. На самом деле я так реагирую на людоедство во всех его проявлениях. Не делая специальных исключений по видовому признаку.

— В принципе логично, — кивнула женщина, — но эмоции редко текут по каналам, проложенным логикой. Вне зависимости от видовой принадлежности.

— Вопрос привычки, — Эней позволил себе гадко усмехнуться.

И почему ему не пришло в голову так усмехнуться, когда он разговаривал с Никой. Может, на нее это произвело бы должное впечатление…

Осёл, в который раз сказал он себе. Песталоцци хренов. Это даже не Цумэ, это Санька заметил, что девчонка влюблена в своего тренера. А он искренне полагал, что Ника «окапывает корни» ради Антона. И порадовался даже, остолоп.