Чтение онлайн

И постепенно клинок обретал плоть и объем, становился тяжелым и настоящим, его можно было потрогать пальцем, будто меч постепенно поднимался над бумагой. Гарда была уже готова, я подул на нее и приступил к кашалоту. И когда кашалот был уже почти готов, когда были очерчены зубы и я приступил к черному глазу, я вдруг увидел, что сосед через стол смотрит на меня одуревшим взглядом.

Я оглянулся через плечо. Нет, все в порядке, сосед глядел именно на меня. Я испугался. Подумал, что сосед соскочил с катушек и сейчас в безумии прыгнет на меня, вцепится в шею и будет трепать меня до полной потери сознания. Может быть, даже загрызет. Зачем-то. Может, он мечененавистник? Может быть, вид меча вызывает у него непреодолимое желание кого-нибудь прибить?

Но сосед не прыгнул. Он встал, собрал учебники и тетради, спрятал в папку, после чего направился ко мне.

Второй моей мыслью была мысль о том, что загрызать меня, наверное, не будут, но битья избежать не удастся точно. Правда, за что бить, было непонятно, но в глазах соседа плясали безумные искорки, явно свидетельствующие о серьезных намерениях в этом направлении. А с такими намерениями можно бить и ни за что, просто так, для души, для удовольствия.

Но бить меня сосед не стал, он подошел, поглядел пристально и кивнул в сторону выхода. Я молча собрался и двинул за соседом.

В фойе библиотеки сосед тоже ничего не сказал. Мы спустились по лестнице. Я уверился в худших подозрениях – в подвале имелась курилка, по своим размерам вполне достаточная для мордобития.

Однако мордобития не случилось. Парень толкнул дверь, поморщился от висящей под потолком табачной пелены и повернулся ко мне. Я думал, что он что-нибудь скажет, но он ничего не сказал. Он стал медленно и как-то неуверенно закатывать рукав на правом бицепсе. Я смотрел на это и никак не мог понять, к чему клонит этот тип. Но когда рукав был закатан до плеча, я понял. И узнал.

На плече у парня красовалась татуировка. Портрет.

Это была Лара.

Лара.

Не просто девчонка, похожая на Лару, а Лара. Она.

Мне стало жарко и плохо, стены курилки зашевелились и стали наползать зелеными волнами.

– Ты кто? – спросил я.

– Зимин, – ответил тот. – Зима. Сокращенное имя. Мне кажется, нам есть что рассказать друг другу. Кажется. Присаживайся, история будет долгой...

Раньше библиотеку по фасаду украшали мраморные головы разных героев и богов, потом эти головы постепенно отваливались, их подбирали и сносили в курилку. Я сидел на гладкой голове какого-то там неудачливого марса и снова слушал историю про страну, где сбываются все твои самые светлые мечты.

Где нет взрослых.

Где с дураками и подлецами можно бороться с помощью меча, с помощью голландской револьверной аркебузы, с помощью английского пробойника, где тепло и хорошо.

Где в тайную ночь в году на самом деле цветет папоротник, и если погрузить в этот цветок палец, то потом, при приближении к кладу, палец начинает ныть и чесаться.

Где в каждом ручье живет водяной, где колодцы охраняются желтыми гномами, а единороги караулят над ручьями жемчужную форель и серебристую злую уклейку.

Где тишина.

Где по небу ползут золотые стрелы.

Где рыцари и чудовища вместе идут по белому песку в сторону океана, а дорога спокойна и добра, и конца ей не видно.

Я сидел на голове какого-то там марса, тупо смотрел на настенные надписи, слушал историю про девочку с красными волосами.

Историю про девочку и ее дракона.

А вообще это история про лю, если кто помнит еще, что это такое.

Да, еще, чуть не забыл.

Полгода назад со мной произошел еще один странный случай. Мне пришла посылка. Мне вообще-то посылки не приходят, ну, разве что, если закажешь чего по Интернету, диски или книжку. Родители тоже ничего не посылают по почте, а если посылают, то все оказиями, с водителями автобусов, с проводниками, с какими-то тетечками. А тут настоящая посылка.

Я отправился на почту на улицу Курякиных, там меня долго отчитывала усталая женщина-приемщица, рассказывала про почтовые правила, говорила, что мы не в Англии. Это в Англии пошли письмо Джону Джонсону, и оно дойдет, а у нас надо указывать индекс, обратный адрес, ну и так далее.

И что это просто чудо, что посылка дошла.

– Мальчик, скажи своему другу, что правила надо соблюдать. Это чудо, что она вообще дошла.

Так сказала женщина-приемщица, выдала мне длинный продолговатый ящик, а потом предложила мне купить лотерейные билеты, защитить разных редких животных. Я купил две штуки, защитил сову и амурского тигра.

Потом вышел на улицу, выдохнул из легких сургуч и отправился в детский сад на скамейку. Сначала я немножко опасался – на посылке и в самом деле не было никаких выходных данных, просто город и мое имя. Ни «от кого», ни «откуда». Я даже поопасался – а не стал ли я мишенью террориста? Но потом подумал, что террористам я не нужен.

Я достал ножик, разрезал посылку по ребру.

Внутри оказалась коробка из-под ботинок, я ее открыл.

Это был он. Белый крокодил. Никаких сомнений. Под воротником. Раскаленным гвоздем. Мое имя.

И он до сих пор был забит спичками.

Не люблю белых медведей.

Такие поганые твари! Гораздо хуже бурых, черных гималайских, губачей и других всяких там гризли. Хуже, честное слово. Даже внешним видом и то хуже. Убийцы. Глазки маленькие и все время выискивают, как бы кого задрать. Бурый, ну или там гризли, летом черники с лососем обожрется и сидит в кустах, никого не трогает. А этот сколько ни обжирается, все ему мало.

А самый главный недостаток у белых такой – когда кого-нибудь он, гад, все-таки замочит и все-таки сожрет, то у него это на морде сразу видно. И в прямом, и в переносном смысле. Вся его белая харя превращается сразу в красную, что отвратительно само по себе. И выражение на ней такое – «я тут сожрал двух аквалангистов, кого бы еще сожрать…».

Одно утешает – скоро это все кончится. Этот их весь, как в свое время говорил старина Ляжка, медвежий беспредел. Температура по всему шарику повышается, Антарктика тает, Арктика тает, жить белым гадам негде, полезут на сушу, а там их комары загрызут. И вообще, брусникой они питаться вряд ли смогут, ведь не вегетарианцы. Так что лет двести им осталось, не больше, потом передохнут. Через двести лет я загляну в простой музей в соленом провинциальном Сиэтле, увижу набитого сушеными водорослями мишку, щелкну его по носу и потреплю за ухо.

Через двести лет.

А пока я их не люблю. Белый медведь мне не товарищ.

Но сейчас это были не они.

Звук исчез.

Началось.

Туман вязко колыхнулся, я почувствовал его движение, но реагировать не стал. Постоял еще немного, вглядываясь в густую ватную субстанцию, затем медленно обернулся.

Снегохода не было. Только что – оранжевое неспокойное пятно в белом безмолвии – стоял здесь, трещал на холостом ходу, и вот исчез. Растворился, и стало тихо. Тихо-тихо.