Чтение онлайн

– Ишь какой! – Ленка соскочила с дивана и даже топнула ногой, негодуя. – Выходит, ты лучше всех? А остальные подонки – так, что ли? Дурацкие листовки ты, надо полагать, от большого ума написал!

У него задрожали губы, на щеках выступили красные пятна. Таким она никогда его прежде не видела.

– Дура, – тихо, с ненавистью проговорил он.

– Сам дурак!

На глаза ей набежали слезы, Лешкино лицо расплылось мутным пятном. Она слышала, как хлопнула входная дверь. Он ушел, ушел навсегда. А как все могло бы быть хорошо: где еще найти такого парня, как Стен – умный, оригинальный, симпатичный, в будущем он мог выбрать любой институт или даже университет: с его способностями можно куда угодно без блата попасть. Все девчонки ей завидовали! Но теперь все рухнуло. Почему?! О, Господи, почему? Ведь она не отступилась от него, как это сделала бы любая на ее месте, она хотела спасти. А он? Стал строить из себя гордеца. Ну, и кому нужна его паршивая гордость? Дурак!

Так рассуждала она в тот вечер, уткнувшись лицом в подушку и заливаясь слезами.

Теперь же, вспоминая, Лена все больше уверялась, что это был своего рода экзамен, а она не поняла, срезалась на первой ступени. Так ей и надо! Да, так и надо. Но до чего же обидно!

Со дня на день Ленка ожидала события. Нет, она не желала Стену зла, она хотела, чтобы он вышел сухим из воды, но здравый смысл подсказывал, что Алексею ни за что не удастся ускользнуть. Она не ошиблась. Через день его вызвали прямо с урока математики. Маргарита Николаевна вошла в класс и объявила похоронным голосом:

– Стеновский, выйди, пожалуйста.

Лицо Маргариты было белым и слегка перекошенным.

– Сумку возьми, – сказала она и отвернулась, будто ей было неприятно смотреть на Алексея.

– Счастливчик, – хихикнул Кирша, – отдыхать будет.

– Это он! – с торжеством в голосе выкрикнула Кошкина и ткнула в Алексея пальцем. – Я так и знала! Это он листовки разбросал.

В классе вдруг стало необыкновенно тихо. Лена почему-то вспомнила листок с текстом Лешкиной песни и подумала, что надо бы его спрятать в надежном месте, а почему именно спрятать, а не уничтожить, и сама не поняла. Стеновский оглянулся. Ленка опустила голову – боялась расплакаться, а он, верно, подумал, что она от него отрекается. Глупый! Разве она могла отречься от него добровольно? Ну, если велят, если прикажут, запугают, тогда – да. Но ведь, если запугают, это не считается? Ведь так?

Стен взял сумку и вышел. После этого в школе его видели только один раз: через две недели на собрании, где его исключали из комсомола.

Все эти дни о нем почти ничего не говорили. Если кто нечаянно упоминал его имя, все замолкали, и делалось так неловко, будто помянули умершего. В самом деле, он был наполовину мертвец, – изгой, которого выгонят из школы и отдадут под суд. И хотя как несовершеннолетний срок он мог получить только условный, все равно теперь повсюду он – прокаженный. Да и некогда было говорить о таких глупостях – в их экспериментальной школе после окончания девятого сдавали экзамены по математике и физике, так что в июне еще рано было расслабляться.

Итак, прошло две недели. Накануне собрания Кошкина как комсорг отправилась вместе с Маргаритой к Алексею домой уговаривать преступника покаяться и признать свою вину. Маргарита обещала, что Лешку в этом случае не выгонят. Рассказывали, она даже поругалась из-за него директрисой. Звали с собой Лену, но та не пошла, в этот раз проявив удивительную твердость. Вместо нее отправился Кирша. Потом по секрету – то есть всему классу – Кирша рассказывал, что дверь им неожиданно открыл мужчина, очень похожий на Стена, лет сорока. Дальше прихожей они не прошли: когда отец выяснил цель прихода школьной делегации, то пообещал спустить всех с лестницы, если доброжелатели немедленно не уберутся. Маргарита возмутилась, но настаивать не стала.

– Папаша у него такой же псих, как и сынишка, – резюмировал происшедшее Кирша.

Впрочем, все они немного психовали: и Кирша, и Ник Веселков уничтожили дома все подозрительные бумаги, рукописный журнал и язвительный стишки, в первую очередь написанные Лешкиной рукой. Лена не выдержала и сожгла текст песни.

О, Господи, кто ответит, чего она так испугалась? Кого? Теперь она не смогла бы объяснить. Много лет спустя все казалось смешным и нелепым.

Вечером, накануне того памятного (проклятого?) дня Лена встретила Стеновского на улице. Она первая сказала «привет» и остановилась, разрешая ему с нею заговорить.

– Привет, – отвечал он и улыбнулся, помня, что при встрече нужно улыбаться.

– Как ты? – спросила она, и губы сами собой сложились в противную плаксивую гримасу.

– Нормально.

Никогда прежде Лена не видела его таким. У Лешки было совершенно мертвое лицо.

– Было страшно? – спросила она.

Стен отрицательно покачал головой и вновь улыбнулся одними губами. Она поверила, что ему не было страшно. Он не лгал. Страха не было. Было другое. Стен так и не понял, как им это удалось, но он начал испытывать отвращение к самому себе. К себе как к человеку. К своему телу. К своим рукам. К своему лицу. И своему безмерному одиночеству, которое сделалось неожиданно самым главным, неистребимым пороком. Теперь Стен подолгу сидел с закрытыми глазами, чтобы не видеть ничего вокруг. Он ничего не мог с этим поделать. Отвращение не проходило. Эти люди виртуозно исполняли свой долг. Они были изворотливы и хитры, они быстро взяли след. Но Стен не мог назвать их умными, потому что для ума оскорбительно подчиняться изуверству. Ум – это дар смотреть в глубину, а не способность ловко хватать добычу.

– Стен, что с тобой? Ты меня слышишь?

– Вообще-то было мерзко, – признался он.

– Ты знаешь про собрание? – спросила Лена.

Лешка все так же молча кивнул и вновь улыбнулся, на этот раз понимающе. Больше говорить было не о чем; они разошлись, даже не попрощавшись. Лене казалось в тот момент, что она больше его не любит. Но только одну-единственную минутку, честное слово.

Вообще-то Лена к своим детским годам всегда относилась без сантиментов. Что такое детство? Всего лишь черно-белый рисунок в чужой, взрослой книжке, который тебе разрешили покрасить акварельными красками из дешевой коробочки. От тебя зависит так мало, что порой становится противно до тошноты. Разумеется, есть те, кому выпадают счастливые билеты, родители достают им импортные шмотки, они щеголяют в настоящих американских джинсах, им дают карманные деньги без счету, им наймут репетиторов по английскому, их отправляют отдыхать на юг. Их не отправят на выпускной вечер в самосшитом нелепом платье. Да к черту этих «их», в конце концов. Что толку рассуждать о счастливых сытых толстомордиках, если ты принадлежишь совершенно к другой категории!

Остается вернуться к тому растреклятому собранию, где Лена так позорно срезалась во второй раз. Конечно, все это было хорошо отрепетированным представлением: и завуч, и директрисса постарались на славу. Маргарита смирилась – изменить она уже ничего не могла. Директор руководила неспешно и со вкусом.

Бедная Маргарита – спустя столько лет Лена, наконец, пожалела ее: классная руководительница никогда не скрывала, что Стен был ее любимчиком, а тут пришлось участвовать в расправе над ним. Он сам виноват. Он это сделал нарочно…

Итак, вернемся к собранию. Собрание – от слова «собирать», то есть сгребать в кучу все дерьмо и копаться в нем, пока не надоест. Нынче это занятие вышло из моды, а прежде было весьма популярно.

Преступник стоял у доски и молчал. Зато Кошкина говорила непрерывно и изображала праведный гнев: индивидуалисту и отщепенцу нет места среди нас. Ее эмоциональность нравилась завучу, и пожилая дама по прозвищу «Кобра» одобрительно кивала. Стеновский молчал так долго, что всем уже начало казаться, что он просто оттягивает минуту своего позора. А его гордо поднятая голова и презрительно поджатые губы – только маска, которую к концу спектакля придется снять. «Спектакль», – именно так подумала Лена.

Она ждала, что Лешка произнесет хоть несколько извинительных слов, ведь должен он что-то сделать наконец! Вот тогда Лена непременно скажет что-нибудь в его защиту. Она пыталась поймать его взгляд, подать ему знак. Но Стен не смотрел в ее сторону.

«Спектакль», – усмехался про себя Алексей, разглядывая статистов, сидящих за партами.

Наконец «Кобра» не выдержала и спросила:

– Что же, Стеновский, ты будто воды в рот набрал. Или совесть замучила?

Алексей повернулся к ней, как будто только и дожидался этого вопроса: