Чтение онлайн

Снова пришлось сдвинуть очки на кончик носа, чтобы сослепу не придавить ребенка и не наехать колесами на импровизированные детские флотилии, заполнившие, даже больше чем сопутствующий мусор, ручьи, за что вполне можно было получить кирпичом по стеклу или от разъяренного малыша, или от разъяренного слезами чада родителя. Стрелять сегодня больше не хотелось, ломать кости и сворачивать двумя пальцами головы — тоже, и поэтому Максим до предела снизил скорость и скорее плелся, чем ехал по изрытой вмятинами и трещинами дороге. К счастью, цветы сейчас не отвлекали, впав в спячку или в обморок от удара. (Максим забеспокоился — не убил ли он их, но слабое, на грани слуха, поскребывание, убедило его, что все в порядке, что цветы он привезет в целости и сохранности, что Женя будет рада, а он еще на год избавится от необходимости помнить чьи-то дни рождения, ездить куда-то за город за подарками и воровать цветы с чужого огорода.) Правда, к этому моменту его стали одолевать, нет не сомнения — он давно уже не помнил, что это такое, а некие тени медлительности, как он именовал тоже уже давно забытую неуверенность. Последние события могли быть и чистой случайностью, и вполне определенной закономерностью, а его опыт убеждал, что со стопроцентной гарантией все гадости являются закономерностями, а все прелести — лишь редкой случайностью. Тащить эти растения в дом беззащитной женщины, которая, кажется, до сих пор и пистолета не имела, и не представляла, с какой стороны вставлять в него обойму, было, по меньшей мере, безрассудно и самонадеянно, на взгляд обычного человека, однако Максим к этому роду-племени уже не относился, и поэтому вопрос перетек из сферы чувственной в сферу практическую — как обезопасить клиента от враждебной флоры? Решение было настолько тривиальным, что оно даже и не пришло ему в голову. Ничто в нем не заставило его остановить броневичок у ближайшей мусорки, благо они попадались едва ли не чаще прохожих и машин, и зашвырнуть в живописную кучу битого кирпича, отбросов и крыс свой упакованный пакет, плюнуть ему вослед и отправиться своей дорогой. Вообще-то, он остановился, но не для этого. Максим снова аккуратно развязал бечевку, осторожно развернул бумагу и полюбовался на присмиревшие цветы. Они лежали большим неаппетитным и неэстетичным ворохом, как выброшенные штормом на берег водоросли, — спутанные, измятые, с поникшими ярко-синими головками и корнями, и старались не шевелиться, видимо, почувствовав предстоящую экзекуцию. Максим осмотром удовлетворился, лишний раз убедившись в симметричности растений, порылся в бардачке и достал оттуда небольшой струнный нож с немножко искривленным нитеводом и отчаянно скрипевшим механизмом натяжения, из-за чего для боевых операций он был негоден, но вполне годился для хозяйственных целей — воров порезать, грабителей покрошить, цветы расчленить. Разрезав их пополам и сложив соцветия с практически идентичными им корнями, Максим выиграл, на его взгляд, дважды — получил вдвое больший букет и максимально обезвредил вероятную угрозу. Из стеблей вытекло немного красного сока, и, решив удостовериться в своих подозрениях, Максим мазнул по испачканной обивке сиденья и без колебаний сунул палец себе в рот. Сомнений теперь особых у него не было. Растения оказались вполне теплокровными.

Во второй раз увязав ворох цветов, что получилось у него теперь гораздо лучше и эстетичнее, Максим стер кровь с сиденья и задумчиво посмотрел на начинающий подмокать бумажный пакет. Если дело пойдет такими темпами, то он привезет Жене действительно мертвые цветы, а сверток к тому времени будет напоминать некий атрибут Джека-Потрошителя, в который тот завертывал сердца своих жертв. Если посмотреть на это с точки зрения глупого символизма, то здесь можно было бы усмотреть некую романтичную аналогию — мужчина и женщина, цветы и любовь, вздохи под луной и чьи-то внутренности в свертке. Но Максим опять же не владел искусством символов и аналогий — ему сказали доставить цветы, и он, своротив горы (без всякого символизма), их доставит.

Броневичок долго плутал, что было, в общем-то, его обычным состоянием, по темным улицам бывшего центра города, превратившимся теперь, по сходству с Главпочтамтом, в зловонную клоаку, представляющую второй круг ада после бумажного пристанища бомжей, собак и крыс. Это была плоскостная калька сгинувшего, не без помощи Максима, мира — бетонные и каменные норы, полчища человеческих подонков, выпавших в осадок этого гигантского человеческого отстойника, каковой и представлял собой город, крысиный рай темноты, грязи, нечистот и наконец-то равных с низвергнутым царем природы возможностей, в котором экологическая пирамида питания упростилась до последней степени — или они нас, или мы их. Когда-то здесь жила элита города. После ее переселения за реку, в неприступные и безвыходные казематы, тут обосновались деловые сливки общества, привлеченные красивыми домами, оставленными практически в полной целости и сохранности. В квартирами с мебелью, библиотеками, аппаратурой и даже драгоценностями, но они недолго наслаждались дармовой роскошью, ибо забыли, что бесплатный сыр бывает только в мышеловках, за что и поплатились самым жесточайшим образом. Затем сюда пришли бывшие работники науки и культуры, то есть ассистенты, мнящие себя солистами, компиляторы, воображающие из себя гениев-одиночек, подстилки многостаночные, играющие великих актрис, малограмотные члены писательского профсоюза и поэты с больной печенью. Они явились уже не в нетронутую роскошь, а в покрытый протухшими сливками разгром, но им было не привыкать начинать с поедания блевотины и пользования чужими подштанниками, главное, что дома были все так же крепки, а, по старой привычке, район хорошо обеспечивался водой и электричеством. Но деградация набирала обороты, и бывшие хозяйчики ничегонеделанья обывателя, когда тот, устав от повседневного честного безделья, прилипал, наподобие обслюнявленной, пропахшей зубной гнилью жвачки к экрану уже видеожвачки или к страницам туалетной бумаги в лайковом переплете, теперь лишенные возможности избавляться от своих творческих испражнений из-за смерти телевидения, кино, печатных станков и радио, стали с ужасающей быстротой гнить в своих многокомнатных помойках, теряя все человеческое и сравниваясь по образу и подобию с привлеченными запахами разложения нарождающимися царями нового мира — крысами, только, в отличие от них, не такими сообразительными. Этот третий раунд был также проигран вчистую, и Максим просто не представлял себе бытие в данном месте Жени, не относящейся, по большому счету, ни к первым, ни ко вторым, ни к третьим людям этой вселенной локального масштаба.

Он неплохо знал здешние места, так как при их активном участии делали из «сливок» «сметану», и про почти каждый дом, каждую квартиру он до сих пор мог кое-что вспомнить — где, что, сколько имел и сколько удалось вернуть, и каким способом. Нет, со способами он пас. Погорячился. Сколько людей, столько и способов, нет универсальных ключей к тайникам души человеческой, да и не искали они этих ключей, слишком долго, слишком непрактично, слишком заставляет отстать от плана, из-за чего в Казначействе начинается недовольное бурчание, вызывание на ковер, угрозы, лесть и интриги. Тут нужно было работать тоньше и проще универсальными отмычками боли, универсальными ломиками страха, а вот с пропорциями этой смеси и нужно повозиться, чтобы не превратить налогоплательщика в безмозглого, пускающего слюни и писающего в штаны идиота. А это потерянное время, растраченные попусту ресурсы, неприятности на работе, скандалы в Обществе и мучительный поиск нового рецепта. Морока, короче говоря. Однако нельзя сказать, что проезжая каждый темный уцелевший или разрушенный дом, пропетляв среди куч мусора по каждой знакомой улице, он сентиментально погружался во времена активной работы, когда они забывали, что это такое ночевать дома в постели, когда их местом отдыха становился морг, а вскрытие черепов превращалось в скучную рутину, когда деньги текли водопадом, когда золото и самоцветы грудами сваливались в подземных казематах и никто не считал нужным все это пересчитывать, когда в редкие дни, приходя домой и стряхивая с себя раскаленное оружие и пропахшую потом и чужим страхом одежду, обнаруживал в ней еще случайно прицепившиеся серьги с солитерами и браслеты с изумрудами, которые не было сил и желания тащить в хранилище, мучительно заполнять декларацию и писать объяснительную, и приходилось все это сваливать в унитаз по одной вещи, чтобы, не дай бог, не засорили канализацию. Ему было на это плевать — на прошлое, на настоящее, на будущее. Хотя нет, ему и плевка было жалко на них. Он существовал в коротком и эфемерном миге между прошлым и будущем, и именно настолько хватало всех его воспоминаний.

Максим не обратил бы внимания на случайно придавленный броневичком хвост, так как его мысли и внимание, как обычно, столпились у выхода из усталой яви в нирвану сна, оставив на поступишь пару безответных мыслишек, которым и спать-то не полагалось, безостановочно нашептывая в спящие уши ка-сие-то давно приевшиеся банальности, типа «не спи» и «будь осторожен», с которыми он уже привык бороться, ублажая их и уговаривая такими впечатляющими неопытных людей и собственный инстинкт самосохранения вещами, как спанье сидя в постели с автоматом в руках и постоянная носка бронежилета и минимум шести разновидностей огнестрельного и холодного оружия. Однако, вслед за тем, как машина ощутимо на чем-то подпрыгнула, в общем-то даже и не Потревожив Максима столь мелкой и своеобычной деталью, так как мало ли какого мусора разбрасывается улицах не самого чистого городского района, тем более что бодрствующая мысль «будь осторожен» достаточно ловко отреагировала на сбившийся было руль, повернув его резко перед самой кирпичной стеной то ли дома, то ли ограждения, неразличимого в кромешной тьме семи часов пополудни, к лобовому стеклу броневичка приклеилась столь ужасная окровавленная рожа, что у второй бодрствующей мысли «не спи» встали дыбом волосы, она заорала благим матом, настежь распахнула дверь в спальню и принялдсь тормошить, пинать и скидывать на пол все остальные мысли, рефлексы и чувства. Максим ударил по тормозам, еще не совсем проснувшись. Рожа отцепилась от стекла и исчезла за выступом капота, машина остановилась посреди какого-то пустынного закоулка, оставив позади то, на чем она и подскочила толстенный, постепенно еще более расширяющийся, ребристый провод, или шланг белесого цвета с редкими длинными ворсинками. Хронически грязное заднее стекло не давало лучше рассмотреть столь замечательный артефакт, однако Максим готов был дать голову на отсечение — этот провод двигался, и на нем остались довольно заметные отпечатки шин броневичка, которые проводу очень не нравились, так как в этих местах ворсинки стояли дыбом, покрытие провода ходило ходуном, а сами перетяжки стали какого-то темного цвета. Что это такое может быть, Максима не заинтересовало, он готов был продолжить познавательную поездку по местам боевой и служебной славы, но теперь уже к боковому окну приникла давешняя морда и заскребла по стеклу длинными острыми зубами. Несмотря на обильную кровь, лицо это можно было бы назвать вполне человеческим, если бы не странная примесь каких-то крысиных черт, проявлявшихся не столько в каких-то внешних атрибутах, хотя и их быЛО достаточно — редкий серый шерстяной покров на лице и ладонях рук, также бьющих в окно, глаза-бусинки, заостренные уши и хищный оскал рта с неожиданно очень человеческими, красиво очерченными чувственными губами, сколько в повадках, в быстро сменяемых нечеловеческих выражениях, в которых, впрочем, можно было распознать боль, Страх и голод, в очень подвижном, хотя тоже вполне человеческом носе, и в зверином вое, в котором, однако, Максим быстро признал обычный мат. Существо билось в дверь, ругалось, прыгало, дико жестикулировало, угрожало, совершало непотребные деяния и, как пока- залось Максиму, даже пыталось грызть не только стекло, за которое он был вполне спокоен в силу его пуле-непробиваемости, но и кузов, на котором могли остаться уродливые царапины и, возможно, дырки от столь зловещих зубов, и шины, практически ничем не защищенные, а это было не то место, где ему хотелось бы вылезать из машины и менять колеса, подставляя беззащитную спину и шею всяким сумасшедшим уродам. Он опустил стекло и, дождавшись, когда урод оторвется от шин, услышав звук тяги, и вернется продолжить увлекательный разговор, сунул в рожу пистолет и зловеще щелкнул предохранителем. Но урод был или не трус, или никогда не видел пистолетов, потому что он среагировал мгновенно и не так, как должен среагировать человек, пусть и наполовину крыса, увиДев у себя под носом огнестрельную игрушку, — он разинул на умопомрачительную ширину свою пасть, Продемонстрировав опрометчивому Максиму, что зубов у него аж несколько рядов, и уходят они далеко-далеко в гортань, видимо, кончаясь в желудке или прямой кишке, что язык у него покрыт жадно шевелящийся розовыми присосками с торчащими из них черными костяными крючьями, что пахнет из этого чудовищного отверстия, как от протухшего покойника, надвинул ее на пистолет и руку человека и тут же захлопнул. При этом его руки удивительно утончились, легко протиснулись в небольшое отверстие окошка и сомкнулись на запястье Максима, недвусмысленно заталкивая его еще глубже в свою пасть. Или силенок у существа было маловато, или инстинкт самосохранения у Максима наконец-то проснулся, однако он довольно легко и быстро отдернул свою руку, и зубастая пасть сомкнулась не на человеческой плоти, перегрызая ее и жадно всасывая горячую кровь, а только на дуле пистолета, оставив на нем глубокие царапины, намекавшие на возможное будущее самого Максима. Зубы держали пистолет крепко, загнутые когти, словно наручники, впились в кожу, проникая все глубже и глубже, глазки-бусинки равнодушно-голодно таращились на человека, обильная зеленая слюна вытекала изо рта, пачкая пистолет и дверцу машины, в салоне, все больше пахло, как на оскверненном кладбище, но Максим не стрелял, так как шестым чувством понял, что пули ему здесь не помощницы. Против тупой агрессивности, животного голода и неуязвимости нелюди следовало действовать более тонко и умно, нежели оружием, которое, к тому же, в любой момент могли пополам разгрызть и съесть на закуску перед главным блюдом сегодняшней программы. Сдерживая напор голодной нелюди, которая, сменив тактику, уже не пыталась втащить руку человека в свой рот, а, не отпуская из зубов пистолета, засевшего там крепко, принялась протискиваться головой внутрь салона, зловонным дыханием сгущая атмосферу погоста и проливая едкие слюни на край плаща и сиденья машины, сразу же задымившиеся и покрывшиеся расплывающими черными пятнами, Максим попытался закрыть бронированное стекло дверцы, но это мало чем помогло — автоматика сработала четко и быстро — стекло, как маленькая гильотина, быстро поехало вверх, уперлось в руки и подбородок твари, не остановилось на этом препятствии, продолжая подниматься, сминая, как резиновую игрушку, плоть нелюди, и только звякнув о дуло пистолета, загудело, завибрировало, пытаясь продавить и его, и поэтому, чтобы не сжечь моторчик, пришлось оставить небольшую щель. Однако упыря это не смутило, и Максим с удивлением обнаружил, что он продолжает настойчиво протискиваться к нему в гости, приобретя комичный вид полистиролового пупса, которого переехал грузовой автомобиль — по уродливому лицу пролегла крупная складка, втянув внутрь нос и один глаз, рот искривился в веселой усмешке, щетка зубов разлохматилась в разные стороны, отчего некоторые резцы воткнулись ему в язык, а другие вывернулись наружу, наподобие слоновьих бивней, пережатые руки расплылись, как блины, намекая на полное отсутствие в них костей, а кулаки, сжимающие руку человека набухли, приобретя обманчивое впечатление несокрушимой силы. Тогда Максим еще глубже воткнул в насмешливый рот ствол пистолета, почувствовав неприкрытой кожей пальцев горячую, неприятную, как набухший гнойник, упругость его губ и чуть не поранившись о шевелящиеся зубы, никак не могущие найти удобное для себя местечко в искаженной физиономии, и спросил:

— Давно серебряных пуль не глотал, упырь?

Упырь содрогнулся. Лицо его позеленело, вязкая слюна приобрела цвет сгнившей картошки, обильно приправленной мушиными личинками руки разжались, оставив на запястье Максима черный губчатый след, как будто кожа там обуглилась, зубы втянулись в десны, второй глаз исчез в заломе от окна, и существо испарилось, оставив после себя только отвратные потеки на стекле, похожие на испражнения дизентерийных. Максим втащил пистолет в салон, и окно захлопнулось, хотя и изолировав внутреннюю атмосферу, насыщенную запахами покойницкой, в которой отказали холодильники, но зато отделенную от внешнего мира броней и стеклом. Максим с некоторым удивлением потрогал глубокие царапины на пистолете и пятна растущей на глазах ржавчины, закинул уже малопригодное оружие под сиденье, где оно звякнуло о монтировку, в которой сейчас, наверное, было даже больше толку, кое-как стер многочисленными тряпками слюну с окна и черный след с запястья, под которым, впрочем, открылись язвы, почти безболезненно уничтожившие кожный покров и обнажившие мышцы, перетянул его чистым бинтом и оглянулся, чтобы посмотреть еще раз на столь неосторожно раздавленный им хвост.

Хвост все еще был там, но он уже не лежал неподвижно, а тянулся с одного края кромешной тьмы на другой край тьмы абсолютной. При этом он шевелился из стороны в сторону, вздрагивал от чего-то, по нему бежали волны, из-за чего он вставал огромными арками, под которыми свободно проехал бы не только броневичок Максима, но и танк, короче говоря, жил активной полноценной жизнью, в которую никому не стоило вмешиваться, тем более человеку, вооруженному лишь автоматическим оружием с жалкими свинцовыми пулями. Кому мог принадлежать столь замечательный хвост, какому чудовищному животному, и что могло представлять из себя это животное, обладающее такой примечательной частью тела, Максим выяснять не собирался, и не потому что боялся или опасался за свою жизнь, а просто потому что его это не заинтересовало. Абсолютно. Он снова принялся заводить заглохший двигатель, краем глаза отметив, что в двух бесконечных стенах кромешной и абсолютной тьмы, скрывших, уничтоживших когда-то стоявшие здесь дома, оставив на откуп скудному свету полной луны и парочке издыхающих желтых фонарей лишь неширокую улочку с булыжной мостовой, черными зевами канализационных люков и каких-то иных дыр, превративших ее в наглядную модель сыра, появились более светлые тени, изломанные, искореженные, как обгоревшие деревья, как взорвавшиеся торговые автоматы, как резкие мазки нервных художников и мастерские, твердые линии карандашного наброска, еще не раскрывшего весь замысел архитектора, которые отпочковывались от стен и друг друга, делились, размножались, снова сливались в нечто единое, внося свою слабую лепту в местную иллюминацию. Постепенно тени обретали явные черты, надувались, отращивали конечности, надевали лица и глумливо выглядывали из единого теперь серого монолита своих собратьев или просто соседей. Это был почетный караул, это была торжествующая толпа, восторженно встречающая возвращение космонавта, это были безмолвные ряды живых скелетов концентрационных лагерей, это был летаргический сон мирового разума, породившего таких чудовищ, каких еще не изобрела богатая и извращенная человеческая фантазия. Они тыкали в Максима пальцем, угрожали ему кривыми когтями, завлекали клыкастыми вагинами, посылали ему воздушные поцелуи, срывая и срезая но-Кеподобными ладонями лишние губы со щек и колосcaльных грудей, и бросая их в автомобиль, где пульсирующие голодные рты влажными медузами прилипали к стеклу и ползали по нему в поисках того счастливчика, которого удостоили такой любовью. Несколько раз дорогу ему перекрывали те же гигантские хвосты, принадлежавшие, как оказалось, таким же большим анацефалам, с жуткими рожами инопланетных пришельцев и провалившимися сводами черепов, делавших их похожими на выпотрошенную скорлупу яиц, с многочисленными паразитами, копошащимися в гигантских язвах, откуда те вылущивали их ленивыми, неуверенными движениями младенцев и давили между толстыми пальцами-сосисками человекообразные тела, лопающиеся, как воздушные шарики, и разлетающиеся черными брызгами. Максим теперь не решался переезжать это чудо природы, замедлял ход, дожидался их очередного нервного сокращения и проезжал под живой аркой. Он равнодушно глядел на сно-шавшихся и одновременно пожиравших друг друга, отрывая большие ломти рыхлой плоти, чудовищ, внешне похожих на красивую женщину, на чьем торсе поселились колонии мелких светящихся червей, изъевших ее так, что через лохмотья отрывающейся кожи проглядывали потрескавшиеся кости, и на гигантского таракана, обтянутого вполне человеческой кожей, на спине которого примостились, крепко к ней приклеившись, белые яйца, из которых некоторые уже лопнули, выпустив на свет прозрачные копии своего родителя, но не дождался того момента, когда яйцевод таракана стал наконец вспучиваться идущими яйцами и еще глубже проник во влагалище стонущей от оргазма женщины, а ее изъеденная матка, не выдержав столь обильного потомства, порвалась, выплеснув на землю тысячи и тысячи этих яиц, непонятно как помещавшиеся в ней.

Хотя двигатель работал достаточно громко, видимо от страха решив заглушить шум и разговоры, вопли и стоны чудовищ, это ему удавалось плохо, но Максим тем не менее не различал никаких связных фраз или даже просто ругани. Больше всего это походило на шум дождя и грозы — удивительно для визуального беспредела и ужаса медитативная и успокаивающая капель, внезапные удары грома, поначалу слегка пугающие и выводящие из задумчивого ностальгического состояния, но потом гармонично встраивающиеся в нисходящий к покою и забвению лабиринт, отмечая безвозвратно закрывающиеся за спиной медные ворота, и отрезая идущего по пятам голодного чудовища реальности, никак не могущего насытиться чужими страданиями, чужими взглядами на окружающий гниющий мир, чужими страхами самой жизни, покинуть которые можно только через еще больший страх — непреодолимую решетку, стену на пути к свободе Ничто. Столь резкий диссонанс, контрапункт впечатлений слуховых и визуальных мог произвести еще более ужасающее впечатление на обычного человека, который привык бояться зла, но еще более привык бояться зла спокойного, тихого, смирного и ласкового, в страхе ожидая внезапного взрыва этой милой маски и самого страшного оскала бытия, однако Максим, как ни в чем не бывало, приспустил окно и стал вслушиваться в рождающуюся мелодию, когда в хаосе капели возникли ритмические рефрены, когда разнобой упражняющихся инструментов стал подстраиваться под взмахи палочки невидимого дирижера, когда бесцельные потоки воды выкристаллизовались на холодном окне в замечательные снежные узоры белой травы и деревьев, когда корневища молний замерли в воздухе, превратившись в футуристические колонны концертного зала природы, когда начали налетать звуки партитуры, и человек почувствовал в них что-то знакомое.

Музыка становилась все громче, а впереди вырас-ал из скромной искорки, из слабого, неумелого свет-ого мазка на темном холсте ночи костер, ставший поначалу обычным огоньком ночующих на берегу реки oхотников или рыбаков, потом подросший до костра детских лагерей и добровольческих строек, и, наконец, заполнивший всю вселенную огонь Творения. 1о здесь безобразия Бога и его колоду карт решили се-таки хоть как-то загнать в пусть и эфемерные, неyклюжие, пожароопасные рамки трех соприкасающихся друг с другом буквой «П» домов, чьи пустые глазницы окон равнодушно взирали на горение, чьи взорванные рты с вырванными языками дверей не могли ничего сказать, кроме как с едва заметным неудовольствием гудеть сквозняком, гуляющим по пустым подъездам и квартирам. Очки теперь здорово помогали. Ярчайший, переливчатый свет, заставляющий судорожно сжиматься и разжиматься зрачки, втекающий, казалось, в самую глубь глаз, бегущий по отчаянно дребезжащим от невыносимого жара и нагрузки канатикам нервов, впивающийся иглами в мозг, вызывая в этом туго надутом шарике колыхания тонкой резинки, удерживавшей его от молниеносного взрыва, и угрожая все-таки пробить ее и выпустить на волю скопившееся там давление, которое вырвалось фонтанами крови и сгустков мозга из ушей и глаз, все это отражалось маленькими черными стеклышка-и, превратившимися в отраженном свете в горящие coлнца, отчего Максим стал походить на громадного варлока с пламенеющими, раскаленными глазами-плошками. Он остановил броневичок настолько близко к огню, насколько это было возможно, чтобы при этом пламя не лизало и не коптило его натруженные бока, расплавляя резину, раскаляя броню, отчего краска могла пойти пузырями, а также чтобы напичканная взрывчатыми веществами машина не решила полетать по небу и попутно разнести в пыль и прах весь микрорайон, заглушил мотор и принялся вглядываться в огненный занавес, на фоне которого, как ему показалось, появлялась и исчезала какая-то темная фигура. Музыка гремела невыносимо, заглушая все иные звуки, и Максим решил не окликать эту местную разновидность саламандр, жалея свое горло и легкие, раскаленный воздух которым вряд ли пришелся бы по вкусу. Он положил подбородок на руль и стал ждать.

Это все-таки была обнаженная женщина, исполняющая вокруг костра какой-то дикий ритуальный танец, размахивая руками и ногами, запрокидывая и тряся головой с длинными волосами, которые то послушно ниспадали вниз, чуть ли не до ягодиц, то взметались вверх, закручиваясь замысловатыми узлами, складываясь невообразимыми башнями, фантастическими фигурами животных, парусных кораблей, мозаичными дырчатыми узорами, где свет костра, пронизывающий их, играл роль драгоценностей — крупных лучистых карбункулов, неправильной формы изумрудов, рассыпающих свет на расходящиеся в разные стороны лучики радуги, рубинов, похожих на вырванные и еще трепещущие сердца, и где каждый локон жил своей отдельной жизнью, то извиваясь сам по себе, утолщаясь и расходясь пушистой беличьей кисточкой, то снова сливаясь и включаясь в общий ритмичный танец прически и тела, где цвет волос в обманчивом свете костра менялся с невообразимой скоро-ью, и нельзя было понять, то ли это обман зрения и игра черных, красных и желтых пятен на живой укладке, То ли это действительное, реальное изменение их цвета, странно совпадающее по ритму, пластике, насыщенности и буйству с бесстыдством телодвижений, не скованных моралью, обычаями, предубеждениями, фонтанирующих первобытной энергией и страстью женщины, которая еще повелевает мужчинами и владеет секретами магии и огня. И тело ее изменялось, согласно задаваемому огнем и музыкой ритму, превращаясь из полногрудого, с широкими бедрами и тонкими щиколотками, черного, зеркально блестящего, гибкого и завораживающего в хрупкое, тощее, голенастое, с подростковой неуклюжестью и плоской грудью, со светящейся белизной кожей, затем продолжая высыхать на глазах, отчего кожу прорезали кривые кости, она теряла упругость, и даже соски свешивались сморщенными ягодами чуть ли не на живот с выпиравшим тазом и отвратным бесстыдством старушечьего лобка, прекрасные волосы тускнели, по ним бежала грязная седина, лепившая их в отдельные неопрятные космы, и раскрепощенность, магия, эротизм и стихия молодости обращались в колдовство, бесплодность и обман дряхлости, а затем цикл повторялся.

Существо долго не замечало подъехавший броневик или просто не сочло его достойным своего внимания, но когда музыка затихла, прекращая и танец, и метаморфозы тела и причесок, женщина повернула голову и долго смотрела красными глазами на варло-кообразного водителя, потом обхватила себя руками, то ли пытаясь удержать в себе тепло, то ли прикрывая часть наготы от незнакомца, и пошла к машине, вырисовываясь уже просто черным силуэтом на фоне затихающего костра, отчего можно было видеть только ее общие очертания и чертовски пластичную походку, похожую на перетекание ртути. Когда Женя подошла к броневичку со стороны водителя, она оказалась вполне в форме — в длинном фиолетовом платье на пуговицах и гюйсом, с уложенной прической, веселой улыбкой, глазами, слезящимися от долгого соседства с костром, и полосами копоти на щеках, видимо, оставленных руками, когда она стирала с них пот. Она деликатно постучала по стеклу указательным пальцем поманила взглянувшего на нее Максима, который почему-то все продолжал заворожено смотреть на костер, как будто ожидая нового появления черной колдуньи с рыжими волосами, не обращая внимания на подошедшую Женю. Ему пришлось оторваться от огня и, слепо щурясь в темноту, одной рукой открыть дверь, а другой нащупать трепыхающийся в ужасе пакет и зажать его подмышкой, чтобы непокорные цветы не испугали непривычную к таким вещам слабую, но высокообразованную женщину, которая, впрочем, выделывала сейчас такое, если это ему, конечно, не почудилось, что впору было к цветам тащить сюда еще и Коня, с которым они наверняка нашли бы общий язык. Пакет оказался обжигающе горячим, и одетый в железо и кожу Максим не решился сразу же всучить его Жене, а только символически мазнул ее по щеке губами, запанибратски похлопал по спине и ткнул пальцем в пакет, намекая на продолжение в скором будущем ритуала поздравления с очередным большим шагом на пути к могиле и забвению. Женя не возражала и, схватив, словно железными клещами, Максима под локоток, повлекла его к костру, принявшему теперь вполне обычный вид вонючего пожарища, в Котором дворники и бомжи сжигают мусор и греются коло бесконечными зимними ночами, покрываясь слоями копоти от пылающих машинных шин, деревянных обломков мебели, бумаги и толстенных книг, которые никто никогда так и не удосужился прочесть от начала до конца, кроме, может быть, самих авторов, приобретая неистребимый запах сжигаемого хлама и даже загорая до волдырей и обугливания, если вовремя не повернулись во сне, подставляя огню другой бок.