Чтение онлайн

– Кто это?

– Что такое?

Бояре у входа схватились за орудия труда, готовые в любую секунду превратить их в орудия обороны.

– Не бойтешь, это я пришла…

– Ф-фу, боярыня Серапея… Что ж ты с собой такое амбре принесла?

– А што, пахнет? – смущенно спросила старуха.

– Да нет, и не пахнет совсем… – донесся из темноты ворчливый голос боярина Никодима.

И не успела она с облегчением вздохнуть, как тот продолжил:

– …а просто смердит.

– Это я жа поворот в коридор отошла… прогулятьша перед шном… и пошкользнулашь на какой-то гадошти. Там ее тшелая лужа. Перемажалашь вщя, как порощенок…

Сердобольный боярин Ефим зажег огарочек.

– Утрись хоть, матушка, – сочувственно проговорил он.

– Ой, и шпашибо тебе, батюшка, – затараторила боярыня Серапея, быстро – экономя свечку – обтираясь платком. – Вот я не только шама, а и брошь фамильную ижгваждала, вщя в этой жиже проклятой… Дай-ка я ее над твоей швещещкой прошушу шкоренько да оботру… От прапрапрабабушки она в нашем роду, от шамой Синеуша внучки…

И старушка поднесла к пламени свечи вымазанную чем-то черным, маслянистым брошку.

Та в ее руках вдруг вспыхнула, как береста и запылала.

– Ай-яй-яй-яй!!!.. – взвизгнула в ужасе старушка и отшвырнула от себя в дальний угол коварное украшение, словно проснувшееся осиное гнездо.

– Что?..

– Что это было?..

– Что горело?..

– Что это?..

– Да жаража эта черная жагорелащь, как ш ума шошла… – испуганно оправдывалась Серапея. – Не виноватая я!..

– Загорелась, говоришь? – граф Рассобачинский – глаза горят, как две масляные лампы – вскочил на ноги и ласково, но крепко ухватил старую боярыню за плечо. – Где ты ее нашла, благодетельница ты наша? Показывай, матушка…

Так в истории человечества обнаружению нефти не радовался еще никто.

Первым шагом к осуществлению плана Граненыча было назначено приобретение лука и стрел.

Поскольку ни дружинники, ни черносотенцы с ними по дворцу не ходили, оставались два варианта – украсть их из караулки, где они хранились, пронумерованные, в специальных шкафчиках, за которыми постоянно приглядывал дневальный, или из оружейного хранилища, гордо названного Дионисием непонятным иностранным словом "арсенал".

После недолгого совещания коллегия заговорщиков избрала второй вариант, и теперь Граненыч самой своей лучшей лунной походкой [43] шаг за шагом, не взирая на встречных солдат и дворцовый люд с деревянными глазами, продвигался по коридорам ко входу в подвал.

Это знаменитое многоярусное бесконечное [44] сооружение Лукоморского дворца было предметом гордости царского управделами – разместить в них можно было всегда и все, и еще оставалось место на всякий непредвиденный случай. Нашел там свое временное пристанище – между одним из продуктовых погребов и хранилищем старой мебели [45] – и закрытый этим летом на ремонт оружейный склад. И теперь, в любое время дня и ночи, к кухаркам, спускавшимся в подвалы за продуктами, приставали, выпрашивая лакомые кусочки – чтобы службу нести было веселее – хронически замерзшие и дуреющие от скуки часовые.

По крайней мере, так было, пока все не перевернулось с ног на голову с появлением Чернослова и его рати.

Граненыч осторожно, одним глазом, ухом и клочком светлых взъерошенных волосенок выглянул из-за угла, не дойдя до второго подземного этажа несколько ступенек.

Все верно.

Метрах в тридцати от него черным провалом на серой мрачной стене зиял стальной прямоугольник двери арсенала. И рядом с ним, бездумно уставившись в стену напротив, стоял неподвижно, как гипсовый статуй, вооруженный пикой и мечом дружинник. На поясе у него висел массивный бронзовый ключ.

Митроха знал этого солдата. Это был старший прапор-сержант Панас Семиручко, толстый веселый хитрован родом из Малого Лукоморья. Двадцать лет назад он ненадолго пришел в Лукоморск в поисках лучшей жизни, нечаянно попал на царскую службу, да так здесь и остался.

Лучшего заведующего арсеналом, по словам самого Панаса, не было в истории Лукоморья за всю его историю. Хозяйственный малолукоморец влюбился во вверенный ему военный склад с первого взгляда, и то, что было простым местом хранения опасных для жизни железок и деревяшек, стало вдруг его вторым домом, его страстью, его почти единственной заботой. Любовно полировал он древки копий, стирал пыль с упругих изгибы луков мягкой тряпочкой, а ржавчина, неосторожно пожелавшая поселиться на топорах, наконечниках стрел или лезвиях мечей, мгновенно приобретала в его лице смертельного врага. "Ничего из дома – всё в дом," – было его бессменным лозунгом, и ни один дружинник попортил себе не один литр крови, пытаясь получить со склада Панаса лишний туес с наконечниками стрел для внеочередного похода отряда на стрельбище или новый меч взамен сломанного. "У тебя зимой снега не выпросишь!!!" – на грани истерики орали они, наскакивая с обнаженными мечами на Семиручко, а тот лишь отмахивался секирой и довольно ухмылялся в хитрые усы.

И даже теперь, в абсолютно бессознательном и безответственном состоянии старший прапор-сержант Семиручко умудрялся оказываться на посту у своего любимого детища в пятидесяти процентах из ста [46] .

Митроха тихо положил книжку – второй конец нового Пути Книги для экстренной эвакуации – рядом с собой на ступеньку, покрепче ухватил выброшенное ранее Букахой полено, тихонько присвистнул, распластался по стене и стал ждать.

Ждать пришлось долго. Настолько долго, что надоело, и он снова украдкой выглянул из-за угла.

Прапор-сержант стоял на месте без малейшего признака движения, как прикованный.

"У него приказа реагировать на свист не было," – осенила угрюмая догадка истопника. – "Так я до утра тут простою… Как бы его сюда выманить?.."

И тут ему вдруг вспомнилась другая слабость малолукоморца, над которой немало подшучивали, посмеивались и даже слагали анекдоты.

– Дионисий…- едва слышным шепотом позвал он. – Ты тут?

– Да, – так же на грани слышимости донеслось до него откуда-то из толщи стены справа от него.

– Мне нужно срочно на кухню, – решительно проговорил Граненыч и сразу же почувствовал, как его руку схватила маленькая, высунувшаяся из камня стены, ручка хозяина библиотеки. – Книжка там с прошлого раза осталась?

– Осталась… Пойдем…

Через десять минут Граненыч уже снова стоял в своей засаде.

Он тихонько выглянул из-за угла: прапор-сержант всё так же являл собой воплощение неподвижности и бесстрастия.

Закончив возиться с узлом, он размахнулся и бросил на пол, так, чтобы оно упало примерно в метре от часового, кусок копченого сала размером со средний любовный роман [47] , с чесночком и заморскими специями.

От всколыхнувшейся волны запаха истек и чуть не захлебнулся слюной даже он…

Семиручко при звуке падения продукта, красовавшегося на национальном гербе его государства, вздрогнул, как будто очнувшись ото сна, судорожно втянув расширившимися ноздрями убийственный аромат, моргнул, облизнулся…

И снова застыл.

– Ну, понюхай же ты, понюхай хорошенько, чурбан!.. – отчаянно зашептал не столько ему, сколько себе истопник и дернул за веревочку. Сало поехало по полу, но прапор-сержант в этот раз был равнодушен к его благоуханию.