Чтение онлайн

Впрочем, очень скоро эта банда из нашего дома испарилась. Наденьке просто некогда было заниматься бессмысленным сотрясанием воздуха. У нее на руках было два сына, несколько десятков заводов, фабрик, шахт и приисков. Пароходы, причалы, склады, паровозные депо и многие сотни тысяч работников.

Так что их революционное настроение моя дражайшая половина не разделяла. И в силу воспитания в семье армейского интенданта и кригскомиссара, деньгами помочь делу эмансипации тоже отказалась. Дамочки понесли было по салонам столицы слухи об особенной скаредности четы Лерхе, но и эти сплетни не прижились. В Санкт-Петербурге большие деньги и политика всегда существовали рука об руку. А старом доме на Фонтанке, оставленном покойным Густавом Васильевичем нам с Надеждой в наследство, совмещалось и то и другое. Я был постоянным спутником и соратником Государя Императора, а мадам Лерхе в своих маленьких но твердых руках держала дело на двадцать с лишним миллионов.

В общем, без дела я бы не остался и отставки не боялся. Так сказать, уютное место для отступления у меня было давно приготовлено. Имелись, конечно, сомнения, что теперь будет достаточно моих мелких, по сравнению с державными, коммерческих предприятий. И Долг еще… моральное обязательство перед хорошим другом и Государем.

Одно за другим. Причины и следствия цепляются друг за друга, как вагоны в железнодорожном составе. Чтоб выполнить последнюю волю друга, мне нужна была власть. Причем, я и думать не смел о вхождении в Регентский Совет. Как говорится: не по Сеньке шапка. К тому же прекрасно себе представлял уровень, нет, не значимости — с этим у вельмож, назначенных вершить историю, как раз все было в полном порядке. А вот на счет способности как-то реально влиять на внутреннюю политику страны — тут можно и поспорить. Какие бы циркуляры, какие бы инструкции не сочинялись в высоких кабинетах, всегда оказывалось, что державой правят заместители. Товарищи министров, главы советов при губернаторах и председатели комиссий. Посредники. Последнее звено в бюрократической машине Империи, между господами в генеральских мундирах и шляпах с пышными плюмажами, и серыми, неприметными чинушами — проводниками решений в народ. Они, стоящие за плечами первых лиц государства, чаще всего и являются истинными авторами манифестов и декретов. Это они диктуют писарям в скромных засаленных мундирчиках тексты, изменяющие историю. И мне, в этой Великой армии реальных исполнителей было куда как комфортнее, чем за овальным столомГосударственного Совета, или в душных залах заседаний Комитета министров.

Но чтоб остаться на своем посту, нужно было чтоб Мария Федоровна стала Правителем. Хотя бы — одной из шести членов регентского совета. Что, в свою очередь, могло произойти лишь в том случае, если ее устремления поддержат большинство, хоть сколько-нибудь значимых в политике, Великих князей.

Дагмар, по простоте душевной, или от незнания реалий, искренне мне доказывала, будто бы это вполне реально. А вот я сомневался. Последнее время, я во многом стал сомневаться…

И части из моих сомнений явившийся, наконец, Куломзин принес подтверждение.

— Ну что тебе сказать, мой друг, — сокрушенно развел руками Анатолий, между обязательным ритуалом приветствий и заказом обеденной снеди у почтительно замершего возле стола человека. — Ты как всегда был прав. Днями он явственно выказал тобой неудовольствие.

— Вот как? — вскинул я бровь, когда человек, наконец, выслушал пространные пожелания управляющего канцелярией и удалился. Говорили мы, конечно же, на французском, и длинных ушей свидетеля могли не опасаться. И, тем не менее, оба, словно заразившись вирусом витающих в столичном воздухе вирусов стачек и заговоров, невольно понижали голос.

— Именно что так, Герман. Мне передавали, будто бы он высказался в том роде, что дескать… прости — это его слова, не мои. Дескать, везде этот Воробей, и все-то у него повязаны. И еще, мол, этот идиотский слушок, будто бы все, кто с этим Лерхе приятельствует, мигом становятся весьма состоятельными.

— Так считал Никса, — пробурчал я себе под нос. — И тогда это не считалось идиотским слушком. Что-то еще, что я должен знать?

— О, да. Собственно, за тем я и настоял на этой встрече. Я непременно должен был тебя предупредить. Мне кажется, мой друг, что тебе угрожает опасность!

— Какие-то новые сведения? Я снова приговорен какими-нибудь борцами за Свободу, Равенство и Братство? — улыбнулся я, хотя и был уверен, что подпольщики тут не причем. Я не был уверен, но вполне было возможно, что Анатолий Николаевич и вовсе не был на короткой ноге с генерал-адъютантом и, с недавних пор, графом Империи, Николаем Васильевичем Мезенцевым.

— Какое там, Герман. Какое! Ах если бы тебе грозили только эти недалекие идеалисты. Я Бога бы молил. Но вынужден тебя огорчить. Отнюдь. Я хотел упредить тебя об угрозе иного рода.

— Не томи уже, — поморщился я. — Мнится мне, что раз революционеры тут не причем, то ты станешь говорить обо мне, как о предмете торга для высоких договаривающихся сторон?! Это было бы…

— Так ты знаешь? — воскликнул Куломзин чуть громче, чем довольно для привлечения к нашему столику излишнего внимания публики. — Знаешь и так спокойно о том говоришь?

— Да полноте, Анатолий Николаевич, — горько усмехнулся я. — Я доносил тебе, какую клятву потребовала от меня Минни?

— Поразительно, — снова вспыхнул, успокоившийся было, друг. — Просто поразительно. «Клянитесь самым дорогим, что есть в вашей жизни»! Я прежде полагал, что этаким-то делам единственное место — на страницах популярных романов. Ты Герман, господин редкостной отваги, раз решился на такую клятву.

— Никогда не задумывался об этом в таком ключе, — признался я. — Но дав этот обет, я естественным образом стал разменной монетой в политике Ее Величества. Отказаться от клятвы, предать, перейти на иную сторону, какой бы она не была, ныне не позволит мне честь.

— Да-да, — полыхнул огнем в глазах Куломзин. — Именно так. Как всякий благородный человек…

— Ты мне льстишь, — отмахнулся я. — А что касается грозящим мне напастям … Дорогой мой Анатолий Николаевич, не подвергаешь ли ты опасности себя, встречаясь со мной в этом месте. Скажут, будто бы мы стакнулись…

— А если и так? Если и сговаривались? Прими же, Герман, мои обеты во всем быть тебе соратником и помощником. И слово дворянина тому порукой!

— Благодарю, — искренне обрадовался я. — По нынешним временам это дорогого стоит! Если же дело сие обернется так, что нам с тобой придется покинуть государеву службу, поверь, в России множество мест, куда можно еще приложить руки.

— Я никогда в том не сомневался, — улыбнулся тот. — Однако же не верю, что вездесущий Лерхе ныне опустит руки. Доносилось до меня, будто бы тебя называют вторым Сперанским, а Михаил Михайлович был известен светлым умом иредкостной изворотливостью. Что и ты сам не раз сие выказывал, и за которые ценил тебя покойный Государь. Думаю, не ошибусь, если скажу что у тебя давно готов план, как и тут обратить обстоятельства к своей пользе.

— Конечно, — вынужден был признаться я. — План имеется. Но ты же понимаешь, что все будет зависеть от того, каким именно образом они решат мою судьбу. Останусь ли я на службе, или буду вынужден просить отставки? И если останусь, то какое именно место мне уготовлено?

— Ха-ха! Именно так! Именно так. Но я прав! На милость победителя ты сдаваться не намерен. И думается мне, кое-кто еще сильно пожалеет о предвзятом к тебе отношении. А я в том тебе первый помощник!

— Ты, здравый смысл и много-много денег, — добавил я, веселясь. — Будем считать, что Сила с Правдой, на нашей стороне.

Плана не было. Даже наметок плана не могло появиться, пока в стране шло время безвластия. Слишком многое зависело не от меня, чтоб можно было что-либо замышлять. Но делиться своей растерянностью с, решившимся обозначить свою позицию, другом я конечно не стал.

На том наша «тайная» встреча в ресторации с глупым названием — «Фантазия», в общем-то, и закончилась. Куломзин заторопился в канцелярию, а у меня на тот день было назначено еще несколько встреч. В том числе и очень важная — с представителями Московского отделения Торгово-Промышленной палаты.