Чтение онлайн

Насколько зд?сь изв?стно, Правительство Его Величества относится къ сему вопросу съ чрезвычайной серьезностью. Сегодня посл? полудня Посолъ Россіи при Двор? Сентъ-Джемсъскомъ, Его Превосходительство графъ Бенкендорфъ, былъ вызванъ въ Форейнъ-Офисъ. Какъ сообщаютъ изъ достов?рныхъ источниковъ, постоянный товарищъ министра иностранныхъ д?лъ, сэръ Томасъ Сандерсонъ, д?йствуя по инструкціи статсъ-секретаря по иностраннымъ д?ламъ маркиза Лэнсдауна, передалъ графу глубокую озабоченность британскаго правительства касательно полученныхъ изв?стій и запросилъ немедленныхъ разъясненій отъ С.-Петербурга.

Дни сливались в одну бесконечную череду неотложных дел. С рассвета до заката в госпитале кипела работа: прибывали подводы с припасами, которые Жиган выцарапывал у интендантов с упорством оголодавшего волка; китайские рабочие продолжали что-то чинить, белить и приколачивать; Михеев с фельдшерами разворачивали новые койки и сортировали поступающих больных, которых становилось все больше. Тиф и дизентерия косили солдат не хуже японских пуль еще до передовой.

Операционная потихоньку обретала вид цивилизованного места, хотя до петербургских, а уж тем более до швейцарских стандартов было как до луны.

Агнесс, мой ангел-хранитель среди этого хаоса, взяла на себя заботу о сестрах милосердия и санитарках, а также о быте тех немногих из нас, кто жил прямо здесь, в бывших монашеских кельях. Она оказалась прирожденным организатором, умея найти подход и к аристократичной Волконской, и к молоденьким девушкам вроде Варвары Трубиной.

Именно Варвара и стала невольной причиной едва заметного, но ощутимого холодка, пробежавшего между мной и Агнесс. Девушка, действительно, была хороша собой — хрупкая блондинка, с высоким бюстом и огромными голубыми глазами, в которых еще не успел поселиться ужас войны. Старательна, исполнительна и, что немаловажно в наших условиях, не брезговала никакой работой. Я несколько раз отмечал ее расторопность, давал ей отдельные поручения, требующие точности и внимания — например, вести учет поступающих медикаментов или ассистировать при перевязках сложных случаев. Делал я это исключительно из профессиональных соображений, ценя ее аккуратность. Но разумеется, с улыбкой, шуточками.

Однажды вечером, обсуждая с Варварой необходимость строжайшего контроля за кипячением воды для питья (дизентерия расползалась по лагерям с пугающей скоростью), я поймал на себе взгляд Агнесс. Она стояла в дверях нашего импровизированного кабинета, который раньше, видимо, служил настоятелю, и в ее глазах мне почудилось что-то новое — не то упрек, не то затаенная обида. Внимания я последнее время, ей уделял, действительно мало. После обходов, совещаний, ругани с интендантами сил оставалось совсем немного. Да и супруга тоже валилась в кровать и почти мгновенно засыпала.

— Женя, ты скоро закончишь? Ужин стынет, — голос ее прозвучал ровно, но чуть более напряженно, чем обычно.

— Да, дорогая, почти все, — ответил я, немного удивленный этим внезапным вторжением. — Варвара Михайловна, спасибо, вы свободны. Помните про инструкции по воде — это критически важно.

Варвара, слегка покраснев под пристальным взглядом Агнесс, сделал книксен и поспешно вышла.

— Что-то случилось? — спросил я жену, когда мы остались одни.

— Нет, ничего, — Агнесс отвернулась к окну, за которым уже сгущались синие маньчжурские сумерки. — Просто… ты очень много работаешь. И эта юная сестра… она так на тебя смотрит. С обожанием.

Я подошел и обнял ее за плечи.

— Глупости, милая. Она смотрит на начальника госпиталя, от которого зависит ее служба здесь. И, возможно, на известного профессора, чье имя она слышала. Никакого «обожания» там нет, уверяю тебя. Да и не до того мне сейчас, сама видишь.

Агнесс вздохнула, но не отстранилась.

— Я понимаю. Вижу, как ты устаешь. Вижу, какая ответственность на тебе лежит. Просто… береги себя. И… будь осторожен. Здесь не Петербург. Люди злые, языки острые. А девушки… девушки бывают разные.

Я поцеловал ее в макушку.

— Обещаю быть осторожным. И мое сердце принадлежит только тебе, ты же знаешь.

Она слабо улыбнулась, но тень тревоги в ее глазах осталась. Я списал это на общую нервозность обстановки, на тяготы пути и неустроенность жизни здесь. Но где-то в глубине души шевельнулось неприятное чувство — ревность, пусть и необоснованная, была плохим спутником в нашем положении. Нужно быть внимательнее, чтобы не давать поводов для таких мыслей. Атмосфера в госпитале и без того наэлектризована.

На следующий день, ближе к полудню, я пытался по телефону втолковать интендантскому чиновнику, что бинты нам нужны не «когда-нибудь», а «вчера». В этот момент двор монастыря наполнился грохотом, пылью и нервным ржанием коней: сквозь ворота вкатился обветшалый наемный экипаж, запряженный парой изможденных лошадей.

Из повозки с грацией бронепоезда выбралась женщина, которая тут же приковала к себе всеобщее внимание. Высокая, крепко сбитая, с коротко подстриженными тёмными волосами, она была в строгом черном платье и походной шляпке. Черты лица — резкие, почти мужские: четкий подбородок, прямой нос, высокий лоб. Но глаза… большие, темно-карие, смотрели умно, внимательно и с какой-то затаенной печалью. В руке она держала дымящуюся папиросу, зажав ее между указательным и средним пальцами совсем не по-дамски. Женщина оглядела двор, наш госпиталь, снующих людей с нескрываемым скепсисом, выпустила клуб дыма и зычным, низким голосом окликнула возницу:

— Эй, любезный! Выгружай скарб! Да поживее!

После этого повернулась ко мне. Я стоял на крыльце, наблюдая эту сцену с интересом. Дама направилась прямо ко мне, ступая твердо, по-солдатски.

— Князь Баталов? — спросила она без обиняков, протягивая крепкую, совсем не женскую руку. — Княжна Гедройц. Вера Игнатьевна. Генерал Трепов изволил сообщить, что вы не возражаете принять меня в свой… эээ… монастырь.

Я заулыбался нехитрой шутке и это сняло первое напряжение.

— Уведомил, и с большим пиететом, — ответил я, пожимая крупную, сильную, совсем не женскую руку. — Добро пожаловать, княжна. Дорога тяжела?

— Видала и хуже, — отмахнулась она. — В Польше по просёлку зимой застревала в сугробах на двое суток. А тут — комфорт. Хотя… — она бросила взгляд на стены госпиталя, на горы досок, воняющих кизяком, и полузасыпанный снегом двор, — условия у вас, прямо скажем, походные. Ну да ничего. Лишь бы руки по назначению приложить можно было.

В этот момент из повозки, кряхтя, выбралась еще одна женщина — полная, краснощекая девица лет двадцати пяти в простом платье и платке, явно служанка. Она испуганно озиралась по сторонам, прижимая к себе узел.

— А это моя Пелагея, — кивнула Гедройц. — Непутевая, но исполнительная. Где нам можно разместиться?

— Сейчас проведут. Сегодня отдыхаем, завтра я покажу вам операционную и перевязочные. Больные — каждый день новые, как театр без занавеса.

— Только чтоб не как в Малый, — хмыкнула она. — Я не ради фрака сюда ехала.

Она махнула рукой и пошла за Жиганом, ступая по утоптанному снегу твёрдо и совершенно по-мужски. Я смотрел ей вслед и думал: теперь интересно, как эту амазонку воспримет остальной персонал. Особенно — Волконская.