Чтение онлайн

Грозная армия дворфов была втоптана в грунт, превращена в фарш, в котором смешались кони и люди менее чем за тридцать секунд. Лишь жалкие единицы счастливчиков не попали в зону поражения "Армагеддона". Пусть бегут, нет времени их ловить, я лечу к любимой.

Кстати, название неимоверно мощной, усовершенствованной кровавой технике разрушения я придумал сам, а точнее взял из "Башни" моей первой по-настоящему любимой компьютерной игры. Заклинание пятого уровня не щадило никого, ни своих, ни чужих. Оно наносило чудовищный урон каждому существу на поле боя и подходило к тому, что видел я со своего ракурса.

Так как я и был источником этой разрушающей силы, то меня она, конечно же не коснулась, зато коснулась сердца впившейся в быстро меняющийся горизонт девушки, которую я подметил чуть ранее. Она зачарованно следила за смертоносным могуществом боевого мастера пика легендарного ранга. К ней я и направился, чтобы уточнить, правильно ли я взял курс. Мне нужно было попасть в Алессию, столицу Королевства Эльфов, чтобы отыскать Вилайлай, и что-то мне подсказывало по скоплению дворфской армии, что я был на правильном пути.

Встреча с незнакомкой стала для меня сильнейшим разочарованием. Вот уж не думал, что желанная встреча с Вилайлай закончится ссорой и полным разрывом отношений. Она назвала меня по имени и я понял, что эта странная и в подметки не годящаяся моей Длинноушке оболочка и есть её новое тело.

Я имел глупость завить об этом вслух и выслушал в свой адрес всё, что Вилайлай думала о том, что я вырвал её из успешной инкарнации на Землях Богов. Она видите ли, тоже имеет свои мечты, цели и нянчиться со мной, а точнее играть в любимых у неё нет никакого желания. Она это не выбирала, но я заставил даже её покровителя подчиниться.

Конечно, мы вдвоем были неправы, погорячились, у меня даже возникло желание прервать её вынужденную инкарнацию, раз уж она так несчастлива. Я готов был рвать и метать от боли и разочарования, ведь я попросил у Создателя мирок, где мы оба будем счастливы. Я же не знал, что чувства Вилайлай давно остыли, я стал для неё никем и теперь она сама жаждет стать богом, но уж точно не для того, чтобы мы бесконечно были вместе. Встал вопрос, что же делать дальше? Я ошибся, на сердце рана, но все ещё тянуло объясниться с любимой, услышать от неё слова утешения, и девушка с пепельными волосами, словно услышав мои мысли, предложила попробовать всё сначала, забыв о прошлом.

Я согласился, тем более, что чувствовал себя таким несчастным и одиноким, словно во всей вселенной не осталось никого, кто смог бы меня утешить. Мы попробовали заново познакомится, словно я принц Виго Тартский, а она принцесса Шантия Алессийская. Слово за слово и беседа случайно привела нас к Лайту младшему. Тут-то в беззаботной и холодной Шантии что-то сломалось. Какая-то старая кровоточащая рана опять вскрылась и глаза её наполнились слезами. Потом бочок прорвало и я она рыдала, как тогда, когда я воскресил его в "Перекрестке миров".

Я подставил плечо и в перерывах между рыданиями услышал:

— Лайт, думаешь мне легко? Вид тебе мой не понравился, волосы не те, а ты все время был разный! Я только по мелочам, знакомым крупицам во взгляде, голосе и жестах догадывалась, что это ты ко мне вернулся. После второй смерти Лайта младшего я ждала и искала тебя сотни лет. Я заглядывая всем окружающим существам в глаза в глупой надежде, что незнакомец вдруг скажет: "Привет, это я — Лайт, прости, я немного опоздал, заплутал в дороге, но я здесь, я вернулся, теперь все будет хорошо."

Я состарилась в одиночестве, стала дряхлой и жалкой, но все равно продолжала тебя искать, даже с ужасом опасаясь, что ты не узнаешь меня при встрече, что уже давно забыл обо мне в объятиях другой. Я молила богов дать мне ещё времени, чтобы вернувшись, ты не страдал от того, что мы так и не встретились!

— Прости, ты права. Я всегда знал, кого я люблю и кого ищу, хотя сам ни разу не предстал перед тобой прежним. Прости, ты ждала намного дольше меня, а я так и не пришел, но я никогда не забывал о тебе и вернулся так быстро, как только смог. К сожалению, в разных мирах время течет по-разному. У меня прошел год, а у тебя пятьсот. Раз ты всё же меня ждала, я скажу. Привет, это я — Лайт, прости, я опоздал, но теперь все будет хорошо."

В VIII веке нашей эры междуречье Днепра, Волги и Дона было самым безопасным местом на Среднерусской возвышенности. Дорогами служили реки, а в междуречье они превращались в жалкие ручейки, и ладьи купцов и охотников за рабами, не доходя до самых истоков, поворачивали обратно. Близость Дикого Поля здесь также не сказывалась, дремучие леса с буреломами не давали проходу ни конному, ни пешему. Это действительно был островок безопасности, где жили те, кто предпочитал скудное, лишенное приключений и красивых вещей существование превратностям жизни на людных перекрестках.

Обитателей этих мест называли запрудниками, так как они часто создавали на своих речках и тропинках запруды и завалы, чтобы никто не мог к ним добраться. Связь с внешним миром происходила или с появлением редких странников, которых запрудники, случалось, убивали или силой оставляли у себя, дабы их место жительства не стало известно, или когда в роду вырастали строптивые неуживчивые сыновья. Вооружившись охотничьими рогатинами, секирами и деревянными щитами, они сбивались в малые ватаги и лесными тропами уходили в сторону больших городов. Участь их была незавидна, вооруженные, но неумелые, храбрые, но простодушные, они становились ратным мясом, часто даже не доживая до первого сражения – более опытные гриди оттачивали на них свое мастерство в учебных поединках. Иной раз юным запрудникам везло – их продавали в рабство, и тогда они могли побывать в дальних заморских странах, хотя из таких путешествий домой мог вернуться один из ста, а то и из тысячи.

Жили запрудники малыми селищами, состоявшими из пятнадцати – двадцати полуземлянок, окруженных общим плетнем. Таким же плетнем или завалом из срубленных деревьев для защиты от кабанов и зубров окружали они и свои маленькие поля, выжженные и расчищенные в лесной чаще. Никому не приходило в голову удобрять их навозом, поэтому поля постепенно оскудевали, и тогда селище переносили в другое место. Но случалось это, когда урожая уже совсем не было, потому что хлеб, каши и овощи были скорее лакомством, чем основной едой. Главную пищу составляли лесные дары: дичь, рыба, мед, грибы, орехи да молоко полудиких коров и коз. Обилие всего этого не требовало от запрудников напряженных усилий и изобретательности, а отсутствие больших запросов приводило их к вялому, угрюмому существованию. Живостью и веселостью отличались лишь дети и подростки, однако и они к двадцати годам превращались в медлительных, ленивых взрослых, которым уже не требовалось ни развлечений, ни новых занятий. Грубая сварливость служила им заменой чувств, а мелочная зависть – умственной деятельности. Даже верования и песни у запрудников были такие же унылые и апатичные, как они сами.

Вершиной жизни у них считались ухаживания и свадьбы, когда молодежь разных селищ собиралась на лесные токовища, где парни подобно тетеревам распускали свои хвосты, выказывая силу и ловкость в бескровных, как правило, состязаниях, а девушки делали свой выбор. Воспоминаний об этих днях хватало им потом на всю жизнь.

Твердых законов у запрудников тоже не было. Каждое селище представляло собой один большой род, где все решал его глава – староста, который разрешал среди семей своих братьев, сыновей и племянников любые склоки и назначал их по своему усмотрению на коллективные работы: расчистку леса, большую охоту, в пастухи или ночные сторожа.