Чтение онлайн

В горле слегка засвербело. Это было приятное ощущение, которое рождалось каждый раз, когда Ёлко становилась целью чужой заботы и нежности. Как сейчас, когда родительница аккуратно укрывала её одеялком. Интересно, это у неё одной так, или другие подобным образом реагируют, но не признаются?

— Ты не учишься сохранять силы, дорогая, — улыбнулась пани Каппек. — Лешая тебе подаёт дурной пример. Но и на её ошибках ты учиться не желаешь.

Ёлко задумалась.

Сон. В контексте текущего разговора нынешнее забытие богини воспринималось несколько иначе. Может потому Броня и выглядит столь умиротворённой, что нет в её состоянии ничего болезненного или критического? Вдруг таким, как она, просто иногда нужно подольше пообщаться с Гатеей-ключницей?

Кто знает, как оно бывает у богинь?

— А ошибка ли то была?

Матушка закатила глаза и нарочито шумно вздохнула.

— Что позволено Лешей, на то Ёлко права не имеет.

Девушка обиженно надула губки.

— Это… логично. Но наши отношения с Броней… я вам не всё рассказывала, но они недавно перешли на новый этап.

— Какой ещё новый этап? — хихикнула родительница. — Прозвучало так, будто бы вас связывают дела сердечные.

— Вроде того…

Слечна Каппек на пару секунд закрыла глаза. Она боролась с желанием рассказать матушке о скандальном предложении богини. Боролась и проиграла.

— Броня хочет, чтобы я выносила её дитя.

Матушка удивлённо подняла седые брови и склонила голову на бок.

— М-м-м… любопытно… и когда это произошло?

— До того, как Фортуна вслух заявила о своём выборе в пользу македонского лагеря, если вы хотите спросить об этом.

— Любопытно, — вновь произнесла задумчиво пани Каппек. — Значит, ты теперь будешь её… как оно говорится? Эльсисой?

— Elsis. Оно не склоняется, потому что это слово даже не из форгерийских языков, — довольно пояснила Ёлко, а затем и сама задумалась. — М-м-м… не знаю. Это мы не обсуждали, но позиция, полагаю, теперь свободна, в силу последних событий. Пожалуй, я попытаюсь на ней закрепиться. Вы ведь с папенькой меня поддержите?

Взгляд матушки остекленел. Явный признак того, что женщина глубоко погрузилась в размышления. Где-то секунд пять или семь она молчала, прежде чем наконец медленно кивнула.

— Это хорошее начинание. У него есть потенциал. Меня беспокоит лишь, что я не до конца понимаю мотивации слечны Глашек.

— Никто не понимает, — с улыбкой пожала плечами девушка. — На то она и богиня.

— Она родилась в семье смертных и росла, как смертная, — не согласилась родительница. — Это не говоря уже о том, что вопрос божественности, в принципе, спорен. Мне казалось, что уж ты-то должна понимать, как работает пиар.

— Уж я-то лично присутствовала в Коваче, маменька, — во взгляде Ёлко проявилась строгость. — Это если забыть о том, что с богословской точки зрения мотивации Лешей много прозрачней, чем с точки зрения человеческих взаимоотношений. Как человека Броню понять невозможно.

— Ты сама сказала, что если сместить систему координат, в которых Глашек принимает решения, то всё становится понятней, — провела пальцем по брови женщина. — Быть может, стоит допустить, что она действует в правилах другой морали? Человеческой морали, я имею в виду.

— Пройденный этап, — снисходительно улыбнулась Ёлко. — Я примеряла к её поступкам все известные мне виды мировоззрения.

— Примерь неизвестные, — многозначительно кивнула матушка.

Девушка вздохнула.

— Парадоксально, как даже в нашем мире, в котором, казалось бы, существование души и богов не должно вызывать сомнений, люди стараются заземлиться и узреть-таки рациональное в чудесном.

— Мы рационализировали довольно много чудес, — пояснила пани Каппек. — Кроме того, ты не думала о том, что люди просто боятся признать факт божественности Брони?

— Боятся? — она вспомнила поведение шляхты на последнем королевском приёме, вспомнила, как занервничал малийский манса, когда столкнулся лицом к лицу со слечной Глашек, вспомнила шепотки и разговоры, что звучали когда Лешая скрылась из виду в компании принцессы. — Пожалуй что… но разве это разумно? Хотите сказать, что среди образованных представителей шляхты, многие из которых проживают уже не первую жизнь, столь распространена стратегия, основанная на попытках зажмуриться от отвернуться, в надежде, что пугающее рассосётся как-то само собой? И что вы — одна из них?

— Ты слышала про стадии принятия неизбежного? — улыбка матушки стала грустной.

— Отрицание-гнев-торг-депрессия-принятие? — вскинула бровки Ёлко. — Прямо настолько всё серьёзно? Но почему так? Чего на самом деле боится шляхта? Неужто просто потери контроля? И… почему неизбежного? Неизбежное предполагает, что не помогут ни гнев, ни торг…

— А гнев поможет? — отчего же в голосе женщины было столько горечи.

— М-м-м… нет. Определённо, нет. Броня сомнёт сопротивление. Не с первой попытки, так с четыре тысячи четыреста сорок четвёртой. Про дворян говорят, что мы бессмертны, благодаря некромагии. Но нам далеко до богини. Но торг…

— Торг поможет?

— У меня вполне получается сторговаться с Глашек.

Матушка усмехнулась. Она ответила не сразу. Сначала зарылась пятернёй в волосы дочери, да и провела так чуть ли не четверть минуты, молча массируя кожу головы Ёлко.

— Да не сторговалась ты. Не сторговалась. Ты просто заняла подчинённую позицию, не думая никак этому сопротивляться. Просто в твоих глазах новоявленная богиня — это шанс. Возможность возвыситься. Мессия. Но ты ведь сама говорила о ней, как о неумолимой силе недавно, помнишь? — матушка на секунду замолчала, и даже её пальчики, что копошились в шевелюре девушки, замерли. — «Не с первой попытки, так с четыре тысячи четыреста сорок четвёртой.» А неумолимая сила потому и зовётся неумолимой, что с ней не сторговаться. Её даже умолять бесполезно.

Ёлко задумалась. Действительно… Даркен говорил нечто подобное, когда объяснял, отчего решил пожаловать Глашек должность палача при ковене.

— И о чём бы вы стали умолять Лешую, маменька? — вопросила «номер три».

— Чтобы она ушла и больше никогда не возвращалась, — вздохнула родительница. — Или ты забыла, какой именно богиней представляется твоя подруга?

— Богиней хаоса…

— Противницей Семерых, дорогая, — женщина вспомнила о пятерне в волосах дочери и вновь принялась шерудить пальчиками в шевелюре Ёлко. — Противницей порядка.

— Это не очень-то справедливо, маменька, — девушка довольно щурилась, ловя каждую секунду родительской ласки. — Большей любительницы порядка, чем Броня, я не встречала.

— Но ты сама сказала, что её система моральных координат тебе чужда. Это порядок, но не наш порядок, милая. Чужой. Наш порядок рухнет. Сгорит в пламени мировой войны.

— Но… — Ёлко осеклась. — Броня же… не хочет… жертв…

В голосе «номера два» было не услышать уверенности. С каждым словом он становился тише. Слабее.