Чтение онлайн

«Я пришла не топтать вашу землю, — ответила Иди. Она говорила на всеобщем, но ее слова, казалось, находили отклик глубже, чем просто в ушах. Они вибрировали в самом воздухе. — Я пришла просить ее о помощи. Она умирает. И вы, ее дети, это чувствуете. Вы чувствуете, как слабеет ветер, как болеет камень и как плачут духи».

Воин замер. Он ожидал чего угодно — мольбы, угроз, попытки торговаться. Но не этого. Он смотрел в ее ясные, спокойные глаза, в которых не было ни страха, ни лжи. Он видел в них отражение больного неба над своей головой. Он не понимал ее слов разумом, но чувствовал их нутром. Он чувствовал правду в ее голосе так же, как чувствовал направление ветра или приближение грозы. Это было знание его предков, знание самой земли. Он медленно, почти нехотя, кивнул.

«Шаманы будут говорить с тобой. А твои спутники… пусть живут. Пока».

Стойбище На’би было сердцем пустошей. Десятки низких, круглых шатров из грубо выделанных шкур были расставлены по кругу, в центре которого горел вечный огонь, отгоняющий не только ночной холод, но и злых духов. Воздух пах дымом, сухой травой и чем-то еще — древним, почти осязаемым ощущением силы. Ее провели мимо молчаливых, наблюдающих за ней воинов и женщин к трем старейшинам. Три шамана сидели на шкурах у огня. Их лица были похожи на потрескавшуюся от времени и ветров кору древних деревьев, а глаза, казалось, видели не ее саму, а то, что стояло за ней.

Они долго молчали, разглядывая ее, словно пытаясь прочесть ее душу, как открытую книгу. Молчание было испытанием. Оно давило, заставляло нервничать, но Иди стояла спокойно, выдерживая их взгляды.

«Говорят, ты принесла весть, дитя городов, — наконец произнес главный из них, самый старый. Его голос был сухим, как шелест песка. — Но слова — это ветер. Они часто лгут. Покажи нам свою душу. Покажи нам ту правду, что горит в тебе и заставила тебя прийти сюда».

Ее подвели к огромному черному камню, стоявшему в самом центре круга. Он был гладким, отполированным тысячами прикосновений, и теплым на ощупь, словно внутри него билось живое сердце. Он, казалось, тихо гудел от скрытой внутри силы. Это было сердце их народа, их алтарь и их оракул.

Иди, не колеблясь, положила на него ладонь. Она закрыла глаза и перестала быть собой. Она стала проводником, каналом, через который хлынула чужая боль и чужая решимость.

Через нее в разум шаманов хлынул не просто образ — хлынула сама суть произошедшего. Боль. Ужас рушащегося Дальнегорска, беззвучный крик ломающегося камня, предсмертный хрип Патриарха, отдавшего жизнь за призрачный шанс. Отчаяние Макса на борту «Странника», его холодная ярость и тяжелая, выстраданная решимость. Боль всего мира, который корчился в агонии под багровыми шрамами на небе. И ее собственная боль, ее новая, звенящая тишина, наполненная решимостью идти до конца.

Один из шаманов вскрикнул и отшатнулся от камня, хватаясь за голову, словно от физического удара. Второй беззвучно упал на колени, его губы шептали древние молитвы духам земли. Главный шаман стоял, вцепившись в свой костяной посох так, что побелели костяшки, и по его морщинистой щеке медленно текла одинокая слеза.

Когда Иди убрала руку, она тяжело дышала, словно пробежала много километров. Она отдала им все, что у нее было.

Старик долго смотрел на нее, потом на свой народ, в благоговейном молчании собравшийся вокруг.

«Ты говоришь не своим голосом, дитя, — медленно произнес он, и его слова, усиленные странной акустикой этого места, разнеслись по всему стойбищу. — Ты говоришь голосом умирающей земли. Голосом наших предков, что спят под этими камнями. На’би слышат этот зов. На’би будут сражаться».

Старая кузница еще недавно пахнувшая холодным металлом, сыростью и забвением, превратилась в филиал преисподней на земле. Воздух, густой и тяжелый, можно было резать ножом. Он был пропитан многослойным букетом запахов: раскаленной стали с её едким металлическим привкусом, который въедался в горло и оставался на языке горьким послевкусием, флюса, чей химический аромат смешивался с дымом от угля и древесины. Пот сотен людей создавал свою особую ноту — соленую, острую, пропитанную адреналином и отчаянием. И над всем этим витало еще что-то новое, едва уловимое — привкус озона, как после сильной грозы, когда воздух буквально искрит от электричества. Это магия Ады, её концентрированная воля, смешивалась с грубой работой кузнецов, создавая немыслимый, но на удивление действенный коктейль.

Я стоял, прислонившись спиной к нагретому жаром косяку, чувствуя, как тепло проникает сквозь одежду и согревает напряженные мышцы. Мои глаза методично сканировали это организованное безумие, отмечая каждую деталь, каждое движение. На Земле я бывал на заводах, видел современные производственные линии с их четкой логистикой и автоматизацией. Но это… это было что-то совершенно иное. Это был не просто цех. Это был пульсирующий, рычащий, изрыгающий искры организм, рожденный из отчаяния и стали. Живой и злой, он дышал в ритме молотов, питался углем и человеческой решимостью.

Звуковая какофония была невероятной. Основной ритм задавали молоты — от легких, звонких ударов при чистовой обработке до тяжелых, гулких ударов больших кувалд, которые заставляли дрожать пол под ногами. Шипение раскаленного металла при погружении в воду создавало высокочастотный фон, а свист мехов добавлял басовые ноты. Между всем этим грохотом прорывались человеческие голоса — команды, проклятия, иногда смех. Удивительно, но люди находили причины для смеха даже здесь, в этом аду из огня и металла.

Сет метался по центру, словно обезумевший дирижер, управляющий оркестром, где вместо скрипок — молоты, а вместо флейт — шипящие меха. Его обычно безупречный камзол превратился в лоскутья — перепачканный сажей до неузнаваемости, прожженный в нескольких местах искрами. Когда-то аккуратно уложенные волосы теперь торчали во все стороны, а на лице появились черные полосы, словно боевая раскраска дикаря. В глазах горел фанатичный огонь гения, дорвавшегося до неограниченных ресурсов и смертельного дедлайна. Я невольно усмехнулся, наблюдая за его трансформацией. На Земле я знал ученых — видел, как они работают в критических ситуациях. Вот уж точно, дай им невыполнимую задачу и полную свободу действий — и они либо взорвут планету, либо спасут ее. Никаких полумер. Судя по всему, Сет метил во второй вариант, и это внушало мне странную уверенность.

Он размахивал свитками с чертежами Бруно, края которых уже начинали обугливаться от жара. Тыкал длинным, испачканным в саже пальцем то в сторону главного горна, где колдовали маги, окруженные мерцающими защитными полями, то в чертеж, расстеленный прямо на пыльном, усыпанном металлической стружкой полу. Его голос, обычно мягкий и аристократично модулированный, теперь срывался на визг от напряжения.

«Нет, не так! Угол наклона! — он тыкал пальцем в схему, оставляя на ней грязные отпечатки. — Нам нужен идеальный тепловой конус, а не просто жаровня для сосисок! Термодинамика, черт возьми! Таллос, твои люди опять пытаются укрепить фурму каменной кладкой?!»

Таллос, огромный, как медведь, возник из-за угла горна, словно материализовался из дыма и копоти. Его лицо было черным от сажи настолько, что белки глаз казались неестественно яркими на этом фоне. Массивные руки, покрытые мозолями и ожогами от многолетней работы, были перепачканы глиной и металлической пылью. Но глаза довольно поблескивали — в них читалось удовольствие от хорошей работы и легкое презрение к теоретикам, которые не понимают практических вещей.

«Мои люди знают камень, Ворон, — его бас прорезал шум кузницы. — Он держит жар лучше твоих хлипких железяк. Мы строим на века, а не на один сезон. Камень — это основа, а металл — всего лишь украшение».