Чтение онлайн

Не давали мысли задремать. Славко сердито ворочался на лавке, по привычке проклиная Чернца и послушных ему радужных тварей: уж в путь тронулись, так нет, вернуть велел Конрада господин. Старый пройдоха-словник, что от князя прибег, велел Славко вечером явиться да как следует отдохнуть – дорога вся в ночь пойдет, желает слуга княжий к первой башне до рассвета поспеть.

Возчик воротился к лесным. Отправил к Ивайло шустрого парня – сказать, чтоб не ждали книжника рано, только затемно. А сам, признавая правду словника, завалился в своей хижине спать – да только как уснешь, когда за окном свет белый, день едва заходит, а мысли так и точат висок.

От свету Славко закрыл дверь. Для того и дом он себе взял без окон – чтоб, если в долгую дорогу, в любой час лечь и выспаться. Жаль, от раздумий никакой двери у него не осталось. Разве только у стряпухи спросить какой травки…

Он тяжело поднялся с лавки, принялся шарить ногами по полу, сердясь, что абы как скинул сапоги и теперь в темноте никак не отыщет. Яркий свет ударил в глаза из приоткрывшейся двери, но тотчас померк – дверной проем загородили широкие плечи гостя.

– Что это ты вернулся, друже Борислав Мировидович? – тихим, на концах слов переходящим на рык голосом спросил Щур. – Жив, значит, не раскрыл нас пока Чернский князь. Не подходил ли к тебе кровопивец? Не мог в голову заглянуть? Может, ты, не ведая, всех нас уж предал?

Возчик фыркнул, отыскав наконец под лавкой свои сапоги. Молча закатал рукав, показал закрайцу свои шрамы.

– Я, друже Щур, топью ломаный. Говорят, трудно у такого, как я, незаметно мысли прочесть. А близко князь Владислав ко мне не подходил – даже из терема не выглянул. Прислал старика башенного сказать, что к вечеру я им нужен, а до того дело есть для его книжника. Мы, как из города стали выезжать, два возка встретили – ведьму князю привезли, верно. Может, и не одну. Мужички бедные, но с гонором – по всему, из Бялого едут. Воротил князь книжника ведьм посмотреть, а ты уж в предатели меня пишешь.

– То-то ты, от честности видно, сразу в хату спрятался и на лавке крутишься. Пришел бы сразу сам да рассказал. Раз из города едва выехали – лошадка-то у тебя, верно, свежая. До города три четверти часа, там едва погуляли, обратно столько же – неуж умаялся и еще часу не захотел потратить, чтоб до меня добраться? Точно не скрываешь ничего, Борислав Мировидович? А ну как окажется на нас засада вечером из лучших княжеских магов? Ты-то меня знаешь, я отобьюсь. А потом приду да с тебя взыщу.

Возчик поднялся с лавки, встал против закрайца, гневно блестя глазами.

– Иди, Щур, вздремни и ты. До вечера день долог, а нам с тобой работы много предстоит. Никогда я предателем не был. Деньги меня мало волнуют – все у меня было, да теперь о том вспомнить тошно. Барыша я не ищу, знаешь. Хочу правды для Черны, мести для себя. И если не по нраву тебе такой расклад…

– Тпру, вороная порода, – перебил его, страшно улыбаясь, закраец. – Вон как разошелся под горку-то, аж борода дыбом. Осади, господин мой, поводья придержи. Ты ответил – я поверил. Если совесть чиста – спи до вечера, никто тебя не потревожит. Да не забудь, о чем договаривались. Останови воз, отвлеки книжника – не хочу я людей терять да с калечными возиться. А достанет Конрад книжку – кому-то худо придется.

Последние слова он произнес тихо, вкрадчиво, с прищуром глядя в глаза возчику. Тот кивнул.

– Не кликнешь ли мне стряпуху, – глухо произнес Славко. – Пусть травы какой заварит, чтоб спалось. А то белый день, ночь спал – сейчас никак не лягу, а если не выспаться – впору задремать да нужный спуск на полходу проскочить.

Закраец вышел, и возчик наконец мог дать волю гневу – ударил кулаком в стену, посыпалась из щели над потолочной балкой труха. Принялся ходить, как запертый в тесной клетке на потеху площадной толпе медведь, сна и вовсе ни в одном глазу не осталось.

«Может, Землица отводит, – подумалось невольно. – Не позволяет случиться дурному делу. Ведь не виновен Конрад в зверствах Владовых. Холоп он. Какой с холопа спрос?»

Возчик завалился на лавку, пихнув под голову смятую шапку. Сердито повернулся лицом к стене, закрыл глаза. И едва не зарычал, когда в дверь снова постучали.

– Кто?

– Ханна. Щур велел питья. Надо ли? – тихо и обманчиво кротко отозвалась из-за двери гостья.

– Войди. – Подниматься не стал, только повернулся лицом ко входу.

Стряпуха, по обыкновению завернутая в свои черные тряпки, бесшумно скользнула в полутьму хижины, поставила на пол у лавки, под руку хозяину, кружку травяного настоя.

– К вечеру проснусь? А то ведь просплю, так Щур не только с меня спросит. Как скажу ему, что ты меня опоила…

– Недобрые у тебя шутки, Борислав Мировидович, – зашипела Ханна. – Не сказывала тебе матушка такой присказки: не обижай стряпуху, что тебе щей в миску льет. Тебе есть – а она миску вымыла и перед всем миром очистилась.

– Не обижайся, – примирительно буркнул возчик. – Сердит на других, а на тебе выместил, прости.

Ханна кивнула, выскользнула на улицу, прикрыв дверь. Даже не простилась: обиделась все-таки. Славко пригубил вар из кружки, вдохнул пряный сенной аромат, сделал второй глоток – побольше. От бабьих трав словно бы стало легче на душе, дышать сделалось привольнее. Возчик крякнул и залпом осушил кружку. Брякнул пустой о пол. Голова стремительно наливалась тяжестью, веки смежались сами собой.

«Крепкая травка у Хан…» – не высказать, даже додумать не успел. Упала с лавки бессильная рука спящего, зацепив кружку. Та покатилась едва не до двери, под ноги незваной пришелице. Ханна подняла, поставила в угол. Огляделась, выбирая место почище, но не нашла. Стащила с возчика тулупчик, которым тот попытался укрыться да так толком и не сумел, дрема одолела.

Ханна постелила тулуп возле лавки, почти у самой руки спящего возчика. Легла, вытянувшись, словно мертвая – впору соборовать, Землицей лоб присыпать. Не приглядишься, и не видать, дышит ли. А приглядишься – и верно, не дышит. А коли пригляделся бы высший маг, так увидел бы, как от бездвижного тела стряпухи поднимается едва различимое облачко, перелетает комом тополиного пуха на грудь возчику и уходит в тело, словно молоко в щели кухонного пола.

Какое-то время не происходило ничего. Лежал на лавке храпящий возчик. Возле него, на полу, недвижно – стряпуха. За стеной кто-то крикнул, зарычала под порогом собака, сердясь на прохожего, тот ласково, заискивающе пробасил: «Ну что ты, Проша, своих не узнаешь. Спи-спи». Возчик открыл глаза, но не поднялся, какое-то время трогал руками лицо, водил по груди и животу, согнул и разогнул ноги. Спустил их с лавки, умудрившись не задеть лежащую на полу женщину. Глянул на нее спокойно, не удивился. Перешагнул осторожно, вышел за дверь.