Чтение онлайн

Прасковья Фёдоровна Красавина, многоопытная санитарка, с семнадцати лет работавшая в военной медицине, но так и оставшаяся рядовой, которую, впрочем, все, невзирая на звания, возраст, положение и тому подобные мелочи, называли исключительно Тётей Пашей, уже спала, все давно спали, но Люся, уже ни о чём не думая, забарабанила в её дверь обеими кулачками.

– Ну, чего, чего? – зашлёпали за дверью босые шаги. – Кто там?

Люся только всхлипнула, но ей уже открывали, не дожидаясь ответа. Всхлипнув ещё раз, Люся бросилась ей на шею и заревела в голос.

Куда мог сбежать Крис? За Люсю Жариков так не беспокоился. Сейчас вероятнее всего, она либо у девчонок, а они пока её выслушают, поревут вместе с ней, обсудят вполне, с их точки зрения, житейскую ситуацию, и за это время она успокоится. Либо, что ещё лучше, Люся у Тёти Паши, и тогда полный порядок. Так что о Люсе пока можно не думать. А вот Крис… как бы он вроде Андрея не засел в саду где-нибудь, ищи его там в темноте. Конечно, уже весна, но ночи холодные, не замёрзнет, так простудится.

Выйдя в парк, Жариков остановился. Не прислушаться – если Крис убежал, скажем, в беседку или в другой какой угол, то хрен услышишь, затаиваться парни умеют не хуже войсковых разведчиков – нет, просто подумать.

Так, всё-таки сначала надо проверить его комнату. Может, опять же всё-таки шок оказался не настолько сильным.

В жилом корпусе было тихо и темно. Жариков поднялся в крыло парней. Из-за закрытых дверей еле слышное сонное бормотание, постанывания, всхлипы… Во сне к ним возвращается их прошлое. И это будет ещё долго. И ничего не поделаешь, длительный стресс компенсируется намного дольше разового. А вот за дверью Криса тишина. Жариков попробовал ручку, и дверь легко открылась.

В комнате было темно и тихо, но Жариков уверенно спросил:

– Кирилл, спишь?

Он шагнул вперёд, нашаривая выключатель, и на мгновение зажмурился, ослеплённый вспыхнувшим светом.

– Вы?! Вас прислали?!

Крис, лежавший навзничь на кровати, сел, ошеломлённо глядя на Жарикова.

– Уже? Идти, да?

– Куда идти? – проморгался Жариков. – Ты это о чём, Кирилл?

– А я думал, уже всё, – вздохнул Крис и медленно, обмякая, лёг.

Жариков плотно прикрыл за собой дверь, в два шага пересёк комнату, прихватив по дороге стул и сел возле кровати.

– Так в чём дело, Кирилл? – он специально говорил только по-русски, часто повторяя русское имя Криса, но тот явно не замечал этого.

У Криса застывшее в отрешённом спокойствии лицо и такой же голос.

– Я нарушил закон расы, – Крис говорил по-английски. – Я заманил её и набросился.

Жариков был уже готов возмутиться, но поймал зоркий проверяющий взгляд из-под ресниц и решил промолчать. Крис перевёл дыхание и продолжил тем же равнодушным тоном:

– Я насиловал её, а рот зажал, чтобы она не кричала.

Жариков терпеливо ждал. И Крис сказал то главное, ради чего и завёл этот разговор.

– На ней вины нет, я один виноват.

И замолчал, уже открыто глядя на Жарикова.

– Умный ты парень, – кивнул Жариков, – но дурак редкостный. И зачем ты мне это говоришь?

На этот раз Крис ответил по-русски:

– Чтобы вы им сказали. Вы же должны… – он запнулся и перешёл на английский, – должны допросить меня и доложить.

– А по шее я тебе не должен врезать? – поинтересовался Жариков.

И получил неожиданный ответ:

– Да, на допросе всегда бьют.

– Очнись, Кирилл, – резко сменил тон Жариков. – Какой допрос, какое насилие? Что ты несёшь?

Крис вздохнул и сел на кровати, протёр лицо ладонями.

– Юрий Анатольевич пришёл, а мы с Люсей… – он снова вздохнул, вернее, всхлипнул и заплакал.

Крис сидел, бессильно уронив руки на колени, глядя перед собой, и плакал, слёзы неудержимо текли из открытых глаз.

– Иван Дормидонтович, что мне сказать? Ну, чтобы её не трогали. Меня всё равно убьют, но, чтобы с ней ничего… Иван Дормидонтович, спасите Люсю.

Жариков встал, подошёл к окну, попробовал ладонью электрический чайник, стоявший на подоконнике, качнул его, проверяя, есть ли вода, пошёл к шкафу, открыл дверцу и взял с полки стакан, вернулся к окну, налил из чайника воды. Крис молча следил за его действиями. Жариков подошёл к нему и протянул стакан.

– На, выпей и успокойся. Маленькими глотками пей.

Рука у Криса дрожала, и стакан постукивал о зубы. Но он пил, переводил дыхание между глотками и допивал, уже не плача.

– Спасибо, – он посмотрел на Жарикова. – Спасибо, я… я в порядке.

– Рад слышать, – серьёзно ответил Жариков. – У Люси ты – единственная опора, понимаешь? – Крис кивнул. – И, если ты запсихуешь, ей будет совсем плохо. Что у вас было, помолчи, Кирилл, так вот, что у вас там было, это ваше и только ваше дело. Ничего запретного не было.

Крис потрясённо открыл рот.

– Да-да, что ты так удивляешься? Ничего, – Жариков наконец улыбнулся, – ничего страшного не случилось. Понял?

– Да, но…

– Без «но». А закон расы, – Жариков произнёс это по-английски с подчёркнутой брезгливостью и продолжил по-русски: – Наплевать на эти законы давно пора. Наплевать и забыть. Вы – свободные люди, и вам решать свою судьбу, только вам.

Крис вздохнул, помотал головой, словно просыпаясь, и виновато сказал:

– Я сильно испугался.

– Бывает, – кивнул Жариков.

Крис снова вздохнул.

– Люсе… ничего не будет?

– Ничего, – очень серьёзно ответил Жариков.

– Я даже не знаю, где она, – Крис снова всхлипнул, но на этот раз удержал слёзы. – Я когда вышел, её уже не было. Иван Дормидонтович…

– Хорошо, – кивнул Жариков, поняв невысказанную просьбу. – А ты раздевайся и ложись спать. А завтра подумаем, что делать.

Крис с надеждой смотрел на него, и Жариков улыбнулся.

– У моей бабушки была фраза. Чтоб большего горя у тебя в жизни не было. Понял?

– Понял, – не очень уверенно ответил Крис.

– Ну, вот и молодец. Давай, Кирилл, время позднее, а тебе с утра голова светлая нужна.

Крис кивнул и стал расстёгивать рубашку. Жариков пожелал ему спокойной ночи и вышел. Как ни хочется остаться и продолжить «вразумление», но парень должен справиться с этим сам.

В коридоре по-прежнему полутемно и тихо. Никого они не разбудили. И Жариков пошёл к себе. По дороге тронул дверь Аристова. Заперто. Значит, ещё у себя в кабинете. Наверняка над своей драгоценной картотекой трудится. К утру успокоится. А завтра, на свежую – у всех – голову нужно будет заново разобраться и решить, что делать дальше. И с Тётей Пашей поговорить обязательно. И ещё до завтрака.