Чтение онлайн

– Не люба мне охота, нельзя зверушек ради забавы убивать. Все ведь – твари божии, – покачал головой Доброслав.

– Тьфу ты, – разозлился князь, – каша-размазня ты, а не властитель. Зачем тебе, такому, город? Шёл бы в монастырь тогда.

– Нельзя пока мне постриг принимать, хотя мечтаю давно, – вздохнул изгнанник, – людей жалко, они там стонут под игом неправедного Святополка. Вот вернём княжество, подрастёт сын – оставлю ему престол, а сам уйду в пустынь. Отбить только надо, с божьей помощью.

– С божьей, говоришь? – зло прищурился Мстислав.

– И с твоей, конечно, – испугался Доброслав, – как без тебя-то, братец!

– Вот моё слово, – заявил смоленский князь, – собирайся, на охоту поедем. Буду настоящего владетеля удела из тебя делать, коли твой отец не сподобился. А то я тебе княжество верну, мимо злой комар пролетит, чихнёт – ты опять с престола кубарем скатишься.

Делать нечего – поехали на охоту. Порядочно хмельного мёда выпили, и Доброслава подпоили, чтобы раскрепостился. Да случилась беда: Мстислав Романович, тоже уже нетрезвый, похвалялся попасть из лука за тридцать шагов в кожаный мех из-под вина, а держать мех уговорил троюродного брата.

То ли затмение нашло, то ли сам чёрт подтолкнул под руку, но стрела угодила прямёхонько князю добришскому в грудь.

Убийство, пусть и нечаянное, легло на сердце будущего Мстислава Киевского неподъёмным камнем. Поклялся он тогда перед умирающим братом и перед самим Господом, что всё сделает для того, чтобы тяжкий грех возместить.

Святополка из города прогнал, вернул княжество законному наследнику, Тимофею. Приставил к нему боярина Смороду, а с ним и полсотни смоленских дружинников, чтобы никто на трон сироты не позарился. Церковь каменную достроил, сам в Киев ездил братоубийство замаливать.

Сморода много сил потратил, чтобы юного князя правильно воспитать, да всё без толку – отрок всё больше книги читал, которые в княжеской библиотеке сохранились. Святополк-то по невежеству её разграбить не догадался. Тимоша на закат любовался да ни одной церковной службы не пропускал. Плюнул Сморода: яблочко от яблони не укатилось, победила порода доброславовская.

Так что все Рюриковичи потешались над князем Добриша, обзывая его то Тимошкой Блаженным, то мышиным князем.

Но нападать на маленькое княжество не рисковали: покровитель Доброслава силу набрал, а потом и киевский стол занял. Всякий знал: Мстислав Романович не простит за обиду племянника.

Князь Тимофей встретил Дмитрия и Анри ласково. Был он невысок росточком, худ и неуклюж, как новорождённый телёнок – и с такими же, как у телёнка, распахнутыми наивными глазами. Узнав о решении великого князя, обрадовался:

– Вот это хорошо, а то из меня полководец, как из козла – иерей.

И рассмеялся мелко, тряся клочковатой бородёнкой.

Лагерь добришевской дружины располагался к югу от Киева, на пути к месту сбора, острову Хортица. Дмитрий попросил:

– Князь, надо бы нас с богатырями твоими познакомить.

Взлохмаченное заспанное воинство лениво выбиралось из шалашей. Кто-то, найдя баклагу с пивом, жадно глотал лекарство, кто-то выгонял блудницу, расплатившись серебром. Наконец, все полторы сотни сгрудились дышащей перегаром толпой. Самый говорливый зевнул и поинтересовался:

– Чего хотел, княже? До похода целая неделя.

Тамплиер вцепился в рукоять меча, прошипел:

– Даже скопище сарацинских каторжников выглядит более прилично, чем эта куча лохматых пьяниц.

Ярилов усмехнулся, похлопал успокаивающе побратима по плечу. Сказал тихо:

– Ничего, Анри, я призывников из военкомата в часть привозил. И не такое видали.

– Кого откуда привозил? – растерялся рыцарь.

Ярилов набрал воздуху, начал зычно, чтобы и в задних рядах проснулись:

– Я Дмитрий, ваш новый воевода. Сегодня праздник кончился, отныне и до окончания похода. Теперь будете вставать с рассветом и начинать день с воинского учения. Строиться по десяткам, вымытые и причёсанные, а не как домовые, которыми кикимор пугать. За хмельное – накажу. Женщинам в становище вход запрещаю. Сейчас у вас будет десять минут, чтобы привести себя в порядок и вновь построиться с оружием.

Народ недовольно загудел, глядя на рыжего дылду в дорогом кафтане, отороченном беличьим мехом, и зелёных сафьяновых сапогах.

Чернявый дружинник сплюнул себе под ноги, оскалился:

– Каким ветром нам такого красивого дяденьку замело? Ишь, расшумелся. Иди, овцам рассказывай, где им умытыми строиться.

Дмитрий подошёл к говоруну, навис над ним почти двухметровой башней. Посмотрел в глаза – чернявый взгляда не отвёл, усмехнулся:

– Чего пялишься, воевода? Или меня с красной девицей перепутал? Гляди, не ошибись, у меня тайное удилище – что у тебя меч. Показать?

В толпе заржали, начали обсуждать, кто именно из двоих – красная девица.

Дмитрий улыбнулся:

– Давай на кулачках, рыбак. Побьёшь меня – получишь кошель серебра, а дружина будет жить, как привыкла – и слова не скажу.

Войско заревело радостно:

– Давай, Жук, обломай рога воеводе! Погуляем на кошель серебра-то!

Чернявый опять сплюнул, скинул рубаху. Растопырил жилистые ручищи, пошёл на Ярилова.

Дмитрий, не переставая улыбаться, врезал прямым в челюсть. Жук закатил глаза, рухнул плашмя. Толпа озадаченно притихла.

Ярилов спросил:

– Есть ещё желающие? Добавляю к кошелю кафтан и сапоги.

Дружина загудела, вытолкнула длинного костистого детину:

– Не боись, Оглобля, сапоги боярские носить будешь!

Детина согнул сутулые плечи, выставил вперёд кулаки, защищая лицо. Дмитрий ударил ногой в пах – Оглобля хрюкнул, схватился за сокровенное место. Люди инстинктивно вздрогнули – показалось, что звякнули испуганные бубенчики. Рыжий врезал Оглобле боковым в висок – второй бунтарь лёг рядом с первым.

Новоиспечённый воевода добришской дружины шагнул навстречу строю – толпа отшатнулась. Оглядел своих бойцов. Сказал:

– Братцы! Нас ждёт тяжёлая битва с сильным врагом. Так не посрамим чести, чтобы не стыдно было людям в глаза смотреть, когда с победой в Добриш вернёмся. А как победить – я вас научу. Десять минут на то, чтобы привести себя в порядок. Разойдись!

Врут те, кто говорит, будто от холода умирать легко – мол, заснёшь и всё. Кровь застывает, словно наполняясь крохотными льдинками, которые царапают острыми краями тело, раздирают изнутри. Страх охватывает замерзающее сердце, и этот ужас хуже любой боли.