Чтение онлайн

— Душ? — ещё раз повторил он, переглядываясь с сомелье, и захохотал надрывно, с нотками историки, — Душ ему, а?! Нет, вы слышали? Целый день на ногах, бедный…

— Никшни, — коротко приказал ему отец, и тот, смеющийся, развернулся было в бешенстве, но встретившись глазами с отцом, замолк, только угол рта криво дёрнулся.

А я запоздало вспомнил, что, действительно, какой душ?! Здесь всех удобств — сортир во дворе, да умывальники слева от входа — те, деревенские, куда воду нужно заливать вёдрами… с сосками, на которые нужно нажимать, чтобы полилась вода.

— Вы ещё здесь? — в дверь, распахнувшуюся без всякого стука, вошёл сторож, — Там, ёб вашу мать, лекция вот-вот начнётся, а вы тут лясы точите!

В голосе его прозвучало негодование, а с лица, и всей его негодующей фигуры, можно было бы, пожалуй, нарисовать агитационный плакат времён тридцатых. Из тех, осуждающих и клеймящих…

— Ага… — отозвался один из сомелье, садясь на койке и послушно вбивая ноги в сапоги, — о чём хоть?

— Об угнетении пролетариата в США, — отозвался сторож, и, уже отцу, чуть тише и с другой интонацией, — присутствие обязательно!

— А потом, — сторож помедлил и подмигнул мне, залихватски подкручивая ус, — Кино! Бесплатное! Чапаев, а?!

Не сразу проснувшись, я долгое время лежал в каком-то полуобморочном состоянии, медленно приходя в себя и отходя от сна, в котором чёрно-белые белогвардейцы под руководством Чапаева шли в психическую атаку на угнетённый пролетариат США. Сон уходил тягуче, сопротивляясь, цепляясь за грязно-белый потолок с трещинами, и даже сидящие на нём тараканы каким-то странным образом встраивались в сюжет.

Наконец, окончательно проснувшись, я некоторое время лежал, собираясь с силами и не имея буквально физической возможности встать. Больше всего мне хотелось снова заснуть, и, пусть даже во сне снова будет Чапаев, сюжетные тараканы и идущие в атаку белогвардейцы с лозунгами КПСС и портретами коммунистических вождей, но чтоб я заснул, и проснулся сильно потом… желательно завтра.

Не слишком мешает даже неровный, неслаженный мужицкий храп и тяжёлые запахи, от которых не спасают настежь распахнутые окна, из которых доносится собачий перебрёх где-то вдали. Я начал было засыпать, но тут один из храпунов пустил длинного шептуна, и комната окончательно превратилась в газовую камеру.

По-прежнему сонный, я, озлившись, выругавшись шёпотом, встал, напоминая сам себе плохо отлаженного киборга модели «Буратино», и, глянув на безмятежно похрапывающего отца, поспешил выйти вон. На улице ещё темно, только-только начал розоветь горизонт, но некоторые из постояльцев «Дома Колхозника» уже не спят, а может быть, и не ложились вовсе, и возле прицепов и телег возятся мужики, похмельная помятость которых видна даже в сумерках.

Скинув майку, умылся, как принято здесь, плеская не только на лицо, но и подмышками. А потом, почистив зубы и сонно моргая глазами, пересилил себя, принялся за довольно вялую зарядку.

— … шалый какой-то, — слышу краем уха, но, не обращая внимания, продолжаю, страхуя себя в мостике руками, гнуться головой к пяткам.

— … у нас, в колхозе, тоже цирковой кружок думали, но девки… У нас знаешь, какие девки?! Ого! Сиськи во… — непроизвольно кошусь краем глаза, видя размах рук, согласно которым, у тамошних девок вместо грудей не иначе как молочные бидоны, и, усмехнувшись, начинаю махи ногами.

Рассказчик, впав в раж, начал повествовать что-то порнографически-завлекательное о колхозных девках, и мужики, подбадривая его соответствующими комментариями и хохотком, сгрудились вокруг, потеряв ко мне всякий интерес. Ну а я, покосившись на мужиков, решил пойти на компромисс, и, чтобы не провоцировать их интерес, убрал из зарядки боксёрские удары, связки и уклоны… а то ведь советами замучают!

— Доброе утро, — поприветствовал меня отец, подошедший к умывальникам с полотенцем через плечо. Вопреки всем ожиданиям, он бодр и свеж, хотя да… закалка у него та ещё, чему я удивляюсь?

— Доброе… — вяло отвечаю ему, и вскоре, закончив зарядку и не зная, чем себя занять, прислоняюсь к прохладной стене, погрузившись в размышления.

Долго, впрочем, я не простоял, вскоре вышла мама, и наспех собравшись, мы засобирались на автобус, в гости к старинному фронтовому другу отца.

Завтракать здесь, в «Доме Колхозника», не стали, хотя, по уверениям мужиков, повариха знает своё дело.

— Обещали рано быть, — неискренне улыбалась мама доброхотам, — может, потом…

— Дело она знает… — выдохнула мама, когда мы вышли за ворота, — ха! Да я такого количества тараканов…

— Пирожки по дороге возьмём, — примирительно сказал отец, — у метро должны продавать.

Мама ничего не ответила, лишь недовольно поджав губы и всем своим видом показывая, что будь её воля… Впрочем, развивать тему она не стала, не то время и место.

На остановке, несмотря на раннее утро, уже стоит зевающий народ, ожидающий своего автобуса. Чуть погодя выстроится совершенно чудовищная очередь, так что (а я уже успел стать этому свидетелем!) в транспорт будут пробиваться со скандалом. Но и сейчас здесь человек двадцать, большинство из которых знакомы друг с другом как минимум в лицо, досыпает на ногах или общается, коротая время.

В безветренном утреннем воздухе клубится папиросный дымок, не проснувшиеся толком мужики обсуждают футбольные перипетии, достоинства того или иного игрока или клуба. За неимением особых альтернатив, футбол и хоккей — всеобщая страсть, а лица и биографии популярных игроков знают, наверное, даже домохозяйки.

Отец, пару раз оглянувшись на маму, быстро, будто сунули вилку в розетку, включился в эти разговоры, на ходу доставая папиросы и ввинчиваясь в сообщество кучно стоящих болельщиков. Перспективы «Ростсельмаша» в чемпионате СССР, задиристо озвученные отцом, столичные жители восприняли с понимающим снисхождением, так что, когда толпа занесла нас в раскалённое нутро автобуса, разговоры на футбольные темы продолжились и там, весьма интересно мешаясь с более прозаическими.

— … а талончик, талончик-то! — нервничает какая-то тётка с зобом и хозяйственной сумкой, норовящая привстать на цыпочках, — Я ж передавала!

— Да, да… — кивает мне в ухо молодая деваха, разговаривающая с отчаянно надушенной подругой, чья химическая завивка лезет в лицо, вызывая отчаянное желание чихнуть, — Машка из пятого цеха, ну та… да ты знаешь её!

Отец горячится, доказывая свою точку зрения через мою голову, и его аргументация, весьма путанная для человека, не интересовавшегося футболом всерьёз, вперемешку с разговорами девиц, рождают порой весьма странные словесные конструкции.

На остановке со скрежетом и шипеньем распахнулись двери, и новая порция человеческого повидла полезла внутрь. Люди пихаются локтями, ругаются, и кажется, готовы идти чуть не по головам!

Но впрочем, если не идти по головам, не пихаться локтями и не быть готовыми к скандалу со всем автобусом разом, можно просто не влезть в него, и так — пока не схлынет основной поток. А это — опоздания, выговоры, лишения премий…

— Подвиньтесь, граждане! — трубным басом призывает усатая тётка с огромными обвисшими грудями, лежащими на задорно торчащем тугом животе, — Людям на работу ехать надо!