Чтение онлайн

По выходным мамам у плиты иногда с утра и до ночи, а надо ещё и гостей развлекать. Ей это, с одной стороны, в радость, но ведь упахивается… и сказать ничего не скажешь, потому что — в радость! Да и гости интересные, этого не отнять. Мама ухитряется фильтровать и подбирать людей как минимум порядочных и интересных, а временами и полезных.

Например, лысеющий Иван Аркадьевич, зачёсывающий пряди волос на плешь, несколько занудный и весь какой-то поеденный молью, неведомым образом «укротил» директора моей школы, и теперь у меня не то чтобы в полной мере свободное посещение, но нечто, достаточно к этому близкое.

Он русский, внук старого большевика, именем которого кое-где в провинции названы улицы и переулки, сын репрессированного и расстрелянного, а позже — реабилитированного троцкиста, и — диссидент, что не мешает ему служить в министерстве экономики. Диссидент он, впрочем, умеренный, и дальше кухонных разговоров вряд ли пойдёт.

Это, то есть диссидентство, вообще частое явление у людей, которые знают о Советской Власти чуть больше рядовых обывателей, и имеют удовольствие наблюдать Членов и кандидатов в оные в естественной, так сказать, среде обитания. А он, тем более, экономист…

Его супруга, Мирра, еврейка… и это тоже частое явление у детей и внуков старых большевиков, именами которых называют улицы. Процесс этот, по моему мнению, естественный, ибо пламенных революционеров в еврейской среде было полно, да и тяга к образованию куда как выше среднего по стране. Так что вращаются, в общем, в одних орбитах, и для скрещивания, притом самым естественным путём, не нужен никакой «институт еврейских жён».

— Котлетки капустные… — говорит мама, и я киваю отчаянно — обожаю!

— … нет, что ни говорить, но демократия… — это Илья Елисеевич сел на излюбленного конька, токуя и не слыша никого вокруг. Демократия у него, что характерно, ленинская… хотя где Ленин, и где демократия[iii], мне понять сложно.

Но — есть и такие… искренние такие сторонники ленинского коммунизма, к которому, как к истокам, нужно вернуться, и вот тогда… Есть, дескать, некие письма и документы, и есть, разумеется, трактовка открытых источников — выборочная и сомнительная, в которую, как в любой религии, полагается Верить.

— … а вот в Америке… — перебивает его Семён, Ильич по паспорту и Израилевич по факту.

А факты о западной жизни в его изложении примерно такие же достоверные, как у Ильи Елисеевича, просто с обратной полярностью.

Спор их скорее теологический, поскольку очень много «достоверных источников» в виде письма от родственника Оттуда, или, напротив, родственника, который лично знал человека, который разговаривал с Ильичём! Опираясь на эти достоверные источники, они складывают это с «Все разумные люди»…

… и очень походят, как по мне, на сектантов.

Роза Моисеевна более благоразумна. Её вполне устроил бы советский строй, но только без репрессий и с возможностью ходить в синагогу, ну и свобод чуть больше, в том числе имущественных. Югославия или ГДР, или скажем, Чехия, видится для неё вполне подходящим вариантом, но важнее всего — доча.

То бишь выдать удачно замуж, можно даже за хорошего гоя, но только чтобы внуки были евреями, и чтобы у них всё было хорошо!

А Мирра… она просто вздыхает, восхищённо глядя на плешивого супруга, и ей в общем-то всё равно где и как, лишь бы с мужем. Сама она, кстати, моложе супруга на восемь лет, и вполне ещё симпатичная дама.

— Зефирку, зефирку возьмите! — мама ловко вклинилась в беседу, перебивая Илью Елисеевича, вошедшего в опасный раж.

— … завещание Ильича…

— Вы попробуйте! — мама чуть не в рот суёт её верному ленинцу, видя, как опасно раскраснелось лицо его оппонента, — И коньячком с лимончиком… ну как?

— Да, спасибо… — запал несколько потерян, и пламенный трибун покорно пережёвывает зефир.

— Так вы говорите, через синагогу можно? — выпытывает отец у Розы Моисеевны, и, пригласив голоса, они обсуждают возможность вывода средств на Запад. Пока — гипотетически…

Все эти разговоры пока такие, теоретические, но говорят об этом, кажется, решительно все! Говорят даже те, кто решительно осуждает, называя желающих покинуть страну — предателями…

… и говорят, что в этом осуждении есть толика зависти.

На Запад пока почти никого не выпускают, и сам факт подачи документов в ОВИР на выезд из социалистического рая, это ЧП, которое ставится на вид и обсуждается, а люди, никак к этому событию не причастные, понижаются в должностях и выкладывают партбилеты на стол…

… но люди об этом говорят, и пусть пока — шёпотом, но всё-таки — не молчат!

[i] Всесоюзное управление по охране авторских прав(ВУОАП) занималось вопросами авторских прав в Советском Союзе «при издании, публичном исполнении, механической записи и всяком ином виде использования литературных, драматических и музыкальных произведений…»

[ii] Грубости и угрозы фельдшера — не личный опыт автора (хотя припомнить могу многое), а почёрпнуто из мемуаров и художественной литературы, написанной самими медиками.

[iii] Даже сторонники Ульянова пеняли ему на диктаторские замашки и совершенную нетерпимость любого политического инакомыслия.

— Н-да… — протянул похмельный мастер, взяв справку из «Скорой» и медленно пробороздил её красноватыми с перепоя глазами, — Ладно! Передам, ступай! Хотя погоди… что там сказали, надолго это?

Он вопрошающе уставился на меня с печальным видом, напоминая пожилого, усталого бассет-хаунда. Да и вся обстановка в кабинете, который он делит ещё с несколькими мелкими начальниками, отсутствующими в настоящее время, такая же усталая и печальная, навевающая тоску и напоминающая не то дрянной ломбард где-то в безнадёжной глубинке, не то давно заброшенную кладовку, которую начали было приводить в порядок, но бросили на полпути.

Пол, недавно покрашенный, но уже ободранный от постоянного передвижения столов, сдвигаемых при совещаниях или тогда, когда кто-то из мастеров перебрал и решил заночевать на работе, что случается не так уж редко.

Стулья все как один пожившие, из разных гарнитуров, каждый со своим характером, ревматичные колченогие инвалиды.

Стен крашены на высоту человеческого роста синей краской с вкраплениями разной мелкой дряни, а дальше — белёные, пыльные… и разумеется, наглядная агитация, грамоты, графики, вымпелы, таблицы и схемы, половина из которых, скорее всего, давно устарела, а может быть, изначально не имела никакого отношения к Трёхгорке.