Чтение онлайн

— Понимаешь, Баз, — принялся объяснять мне Портер, пока перемешивал с яичницей мелко нарезанное, жареное с луком и картошкой мясо, — в фильме важно создать напряжение. Но держать в нем зрителя на протяжении двух часов — так еще никто не делал.

— Эд, тут я тебе не подсказчик.

— Догадываюсь. И как раз ломаю голову, как сохранить драматизм, а не смешать все в кучу, как только что поступил со своим хэшем.

— То есть просто рассказать историю на экране не выйдет?

— Конечно, нет! Зритель заскучает через полчаса. Если только… Если только…

— Ну же, не томи!

— Есть один парень на Восточном побережье. Он разрабатывает свой метод. Он называет его диккенсовским и предлагает строить действие скачками.[1] Кажется, я знаю, что нам нужно. Допивай свой кофе, и погнали.

Странные возымел последствия наш завтрак. Вернувшись в поместье «Эль Нидо», Эдвин схватил исписанные им листы и на моих глазах разложил их на неравные кучки. Он словно вернул свой «хэш», то есть набросок сценария, к первозданному виду — к бессвязному набору сцен и ключевых моментов уже придуманной истории. И пересобрал их заново, введя в каждую часть яркое зрелище. Пока в виде красной пометки на тексте верхнего листа — одного предложения или фразы с восклицательным знаком.

— Без зрелищности — никак! На этом жило, живет и будет жить кино для американского зрителя. Это еще лет пятнадцать назад доказал Краш, хотя он снял не игровую фильму, а документалку.

Я уже знал эту странную историю. Агент железнодорожной компании из Техаса Джордж Уильям Краш придумал редкое шоу — столкновение и взрыв двух паровозов. Для этой цели он построил временный город, трибуны и участок железнодорожного пути. И собрал гигантскую толпу в сорок тысяч человек. Эксперимент вышел из-под контроля. Поезда взорвались слишком сильно и убили несколько человек. Еще больше оказалось раненых. Но все остались в диком восторге. Шоу продолжало до сих пор жить.[2]

— Сцена в пустыни, встреча с бандой, нападение на банк, погоня, драматический дележ добычи, бой в заброшенном городе в твоем доме-корабле, финальная дуэль со злодеем — это отличный сюжет фильма…

— Мы назовем его вестерн, — перебил я мэтра.

— Вестерн? Хорошее название для жанра и четко локализует место съемок. Но не в этом суть. Суть в том, что мало в каждую часть добавить особо зрелищный момент и ни разу не повториться. В одной — красиво пристрелить злодея. В другом — как-то обмануть зрителя ловким трюком. В третьем — продержать его в напряжении подольше, нагнетая динамизм… Нужная любовная линия!

— Любовная?!

— Конечно! Именно она и даст нам возможность разорвать плавность повествования и двигаться скачками, — Портер необычайно возбудился и повысил голос. — И завершим мы не выстрелом в зрителя, как в «Большом ограблении поезда», а долгим страстным поцелуем в финале.

— А нас не обвинят в безнравственности?

— Датское кино уже пробило нам дорогу! Теперь на экране зритель ждет не легкого прикосновения губ, но долгого страстного поцелуя. Таким и будет наш финал.

«Неужели мы сейчас создаем лекала, по которым будет строиться будущее американское кино?» — с гордостью подумал я.

— Нам нужна актриса на главную роль, — продолжил свою мысль Портер. — И поверь, ее выбор — это будет непросто.

… Насколько захватывающим и интересным может стать создание сценария, насколько нудным и выматывающим являются сами съемки. В кинопроизводстве нет ничего более скучного. Непосвященному кажется, что съемки — это сплошной праздник. Ему и невдомек, какая поразительная разница заключена между тягучим процессом и эффектным результатом. Внешне для него все выглядит какой-то кустарщиной, будто режиссер, как сапожник, забивает в подошву гвозди один за другим в виде указаний актеру. Массовка мается в ожидании. Техперсонал — дремлет. Непричастные, вроде меня, но допущенные на площадку изнывают от тоски. А режиссер знай себе командует актеру, занятому в сцене: «Повернись!», «Замри!», «Встань в пол-оборота!» И так много раз подряд.

Вот он вдруг командует «Action!»[3] Все оживляются в надежде на чудо. Но ничего внешне особого не происходит. Оператор начинает крутить ручку со скоростью, позволяющей зафиксировать 16 кадров в секунду. «Стоп, снято!» Все возвращается к прежнему дремотному бытию.

Нет ничего интересного ни в съемочной площадке, ни в инструктаже актера.

Площадка — одно название. Небольшой дощатый помост, немного приподнятый над землей с помощью брошенных на нее брусьев, на одном из моих участков в Голливуде. Задний план — светлые синие, зеленые или желтые экраны. Хорошо хоть солнце — величина практически постоянная, и можно солидно сэкономить на освящении.

(павильон для съемок 1908 г., оборудованный на крыше дома)

Инструктаж — монотонный бубнеж режиссера, объясняющего актеру прописные истины день ото дня.

— Ты пойми, Салли, — каждый съемочный день вколачивал Портер в голову выбранной на главную роль старлетки из местного театра. — Забудь ты о сцене. Нету здесь сцены, и репликами ты роль не вытянешь! Прекращай заламывать руки или закатывать глаза. Мне нужно, чтобы ты лучше не доиграла, чем переиграла.

Актриса, кареглазая миловидная шатенка (голубоглазая не годилась, потому что, как объяснил мне Портер,на ортохроматической пленке такая радужка теряла цвет и превращалась в инфернально белую) слушала стоя. Сесть нельзя — платье помнется. Вот она и стояла целый день, пока для нее не сколотили нечто вроде стоячего кресла, позволявшего немного расслабить спину и ноги. Сейчас она не играла — ее глаза выражали подлинную муку.

— Ну-ка, не меняй выражения лица! — вдруг заорал Портер. — Оператор, попробуй сделать крупный план!

Я спрятался в темном углу, чтобы скрыть обуревавший меня испанский стыд.

«Почему улыбка не сходит у Изи с лица, пока он не занят в съемках? Чего-то я не понимаю».

… Монотонность процесса несколько скрасил выезд на натурные съемки в пустыню Невада. Не то чтобы стало веселее — скорее драматичнее. Мы чуть не потеряли Изю.

Он мужественно вытерпел бритье наголо — согласно нашему сценарию, условный Саид превращался в главного героя, а условный Сухов — в вечно злого, но верного товарища, всегда вовремя приходившего на помощь. Столь же бестрепетно Айзик позволил запихнуть себя в вырытую за ночь яму и засыпать песком по шею.

Дальше начался ад.

То камера не хотела работать из-за жары от палящего солнца. То тени не так падали. То требовалось срочно поправить и без того толстенный слой грима на лице нещадно потевшего несчастного Изи. То нужно было отлепить от шоколадного сиропа на голове, изображавшего кровь, слишком густо налипших мух.

У Изи начали закатываться глаза от теплового удара.

— Так снимем! — орал фанатик Портер. — Так даже лучше будет смотреться, если он потеряет сознание.

— Откапывайте! — зарычал я в ответ.