Чтение онлайн

Судя по всему, подобное нервическое состояние было у всех.

Я плохо видел людей впереди (а именно там сидели самые-самые «высокие» гости), но чуть сбоку я хорошо различал профиль Миши Пуговкина, застывшего мраморной статей, видел, как мелко-мелко подрагивают руки у Рины Зелёной, как переживает Ваня Матвеев.

— Муля, — прошептала Злая Фуфа хриплым шёпотом, — я сейчас от волнения упаду в обморок! Ты только глянь, какой у меня там нос!

— Нормальный нос, — попытался успокоить я её, — вон у той актрисы ещё хуже…

Фаина Георгиевна страдальчески вздохнула, благо главный герой, которого исполнял Миша, как раз начал наяривать на гитаре какой-то душещипательный романс, и её страдальческих вздохов никто не услышал.

— Муля-а-а-а… — через две минуты пробормотала Фаина Георгиевна, — ты только посмотри только на это! Какой позор! Вот зачем, спрашивается, я наклонила так голову?! Я так похожа на помесь беременной утки с енотом!

Я пожал плечами, не пойму, чем ей не угодили утка с енотом? Но ответить ничего не успел.

— Тише! — шикнули на нас сбоку.

Фаина Георгиевна сконфуженно умолкла. Правда, ненадолго. Она переживала всё, каждый момент: и свой нос, и походку, и наклон головы, и выбившуюся из-под чепца прядь волос, которая развевалась не в том направлении.

Мне кажется, Станиславский сейчас был бы счастлив — так запугать даже таких вот актёров неистовой тягой к достоверности — это ещё уметь надо.

Наконец, фильм закончился, и зал заполнили жидкие аплодисменты.

Сначала они были неуверенные, осторожные, разве что обозначали вежливые эмоции.

Лицо Фаны Георгиевны покраснело.

Но потом произошло ЭТО:

— Браво! — первым воскликнул «сам» и яростно, от души, люто захлопал.

И словно плотину прорвало — на нас рухнули такие овации, что меня чуть не снесло. Я скосил глаза на наших актёров: Михаил гордо и счастливо улыбался, Рина Зелёная тоже радостно хлопала в ответ, а вот по щекам Фаины Георгиевны текли слёзы.

— Муленька! Ты видишь это?! Запомни этот момент навсегда! — прошептала она еле слышно, но я всё понял, — именно ради этого и стоит жить! Я так счастлива! Так счастлива! Ты даже не представляешь, как! И всё благодаря тебе!

Буквально ещё через миг нас разнесла волна людей — к Фаине Георгиевне, Мише, Рине Васильевне бросились высокопоставленные поклонники с поздравлениями и восхищениями, и как-то незаметно оттеснили меня в сторону.

Я так там и стоял в одиночестве, наслаждаясь триумфом наших артистов, и особенно Фаины Георгиевны, пока чей-то взгляд буквально не обжёг меня в спину.

Я повернул голову — так и есть: чуть сбоку сиротливо сгрудились Козляткин, Тамара Захаровна, Тельняшев (причём, Тельняшев-старший), Завадский, Глориозов и ещё пару руководителей из нашего Комитета искусств и директоров театров.

— Товарищ Бубнов! — пролепетал Тельняшев, краснея, — а вы здесь как оказались?

— Как руководитель и разработчик проекта, — важно ответил я, — а вы как?

Но ответить он не успел. Внезапно побледнел и сдулся.

Потому что за спиной раздался тот самый хриплый голос:

— Руководитель и разработчик, значит? Та-а-к во-о-от кто выдумал этот проект… так-так-так… — на меня с интересом уставились пронзительные глаза под кустистыми бровями, — и что скажете… товарищ… товарищ…?

— Бубнов, — подсказал я.

— Точно! — сделал вид, что просто случайно забыл мою фамилию Сталин, — и как вам этот фильм, как руководителю и разработчику?

— Как для первого фильма такого уровня очень даже хорошо, — чётко ответил я, помня по историческим документам, как его раздражает мямление и многословие. — Но если бы продлить такое взаимодействие, думаю, через пару лет Советский союз занял бы мировое лидерство на рынке кинематографии…

— А зачем нам мировое господство на рынке кинематографии? — поморщился он.

— Чтобы сформировать в головах погрязших в буржуазных предрассудках и ошибочных суждениях граждан других стран единственно правильную позицию! — чётко отрапортовал я, — у кого будет этот рычаг — тот легко сможет одержать окончательную победу в идеологической войне! И я уверен, что победителями будем мы!

— Правильно думаете, — чуть усмехнулся в усы Вождь, — продолжайте в том же духе… товарищ Бубнов.

— Слушаюсь продолжать в том же духе! — воскликнул я.

Когда «высокие гости» отбыли, для остальных следующим этапом стал банкет. Организаторы решили совместить обсуждение фильма и застолье. Так сказать, перевести официальное торжество в иную плоскость.

Нам с Фаиной Георгиевной досталось место в конце стола. Нет, её, конечно, поначалу хотели усадить ближе к центру, где собрались все «нужные люди». Но она ни в какую не хотела сидеть далеко от меня (а меня особо к столу и не приглашали).

— Положи мне вон тот салатик! — глубоким грудным голосом велела она мне, — давно я такой не едала!

Я послушно потянулся за тарелкой, когда она шепнула, проказливо хихикнув:

— Ты видел, какое лицо было у Любки?

— Эммм… — пробормотал я, как-то лица я не особо отсматривал.

— Да ты что! — жарко зашептала она мне на ухо, когда я, взяв нужную тарелку, принялся аккуратно накладывать ей на тарелку салат. — Она аж позеленела от злости, бедняжка. Так что, Муля, берегись её! Она так просто этого не простит…

— Ой, Фаина Георгиевна, я уже своё отбоялся, — проворчал я и добавил. — Положить вам маринованных грибочков?

— Муля! Какие могут быть грибочки! — счастливо прошипела Фаина Георгиевна, поправляя тройную нитку жемчуга на шее, которая красиво оттеняла её новое, сшитое специально для такого случая, бархатное платье, — такое событие!

Я усмехнулся. Я торжествовал. Да! Я был доволен, что своей цели я добился.

Где-то на заднем плане мелькнуло лицо Веры Марецкой. Встретившись со мной взглядом, она поджала губы и демонстративно отвернулась.

А когда я вышел со всеми на перекур, случилось ещё одно происшествие, изрядно удивившее меня. Ко мне подошёл Завадский и крепко пожал мою руку:

— Уважаю! — кратко сказал он и я понял, что сейчас он говорит чистую правду, и искренне.

Ну что же, признать победу соперника — это поступок.