Чтение онлайн

— Думаю, что настала пора представиться, — Хийси снова выступил вперед. — Гораздо приятнее это сделать, когда враг на пятки не наступает, точнее — не приятно, а правильно. Враги — они никуда не денутся, но почему бы не воспользоваться ситуацией и познакомиться в спокойной, так сказать, обстановке. Тем более что никто никому по голове стучать не собирается.

Эх, Мишка, накаркал ты, подлец, про врагов, хотя никто об этом еще не догадывался. Любое действие, как известно, порождает противодействие. Увеличение силы с какой бы то ни было стороны: светлой — темной, худой — хорошей, правильной — ложной — вызывает наращивание мощи у оппонентов. Теория хаоса. Ну, да никто из трех человек и одной лошади не думал пока ни о чем плохом. Мишка — ведь тоже человек по своей конструкции, только леший. А видеть будущее — это прерогатива пророков, охраняемых Архангелами. Хотя бы, пророка Валаама, сына Веора. Сказал что-то не то — жиды его и убили. И Архангел не спас. А промолчал бы — сидел бы себе на горе Нево, да писал бы дополнения к книге Тора. Тор-то не только дрался с кем ни попадя, он еще и мысли свои, откровения, в "бумаге" пытался оформить. Только издатели, как это водится испокон веков, подводили.

Илейко меж тем протянул свою руку, называя имя. Незнакомец — тоже.

— Пермя Васильевич, — сказал он.

— Мишка Торопанишка, — отрекомендовался леший и добавил, удерживая ладонь нового знакомого. — Это про тебя: Пермяк, соленые уши?

— Нет-нет, — запротестовал тот. — Я соль спрашивал вовсе не для того, чтобы уши солить.

— А для чего? — сразу же спросил Хийси.

— А для того! — сказал Илейко. — Кончилась у него соль, вот и спрашивает, у кого попало.

Лешего ответ удовлетворил полностью. Откуда-то из недр своей одежды он вытащил щепотку серой соли, сказав:

— Lahja (пожертвование, в переводе, примечание автора).

Обычно деревянным истуканам не очень рельефно вырезают уши. Будто бы есть они, а, поди, попробуй солью их присыпь, даже жертвенной. Поэтому Мишка старательно втер свою щепоть в те места, где полагается быть ушам. Сделав назад пару шагов, пытливо осмотрел свою работу и оказался ею доволен вполне.

Пермя не выразил никаких возмущений по поводу столь вольного обращения со статуей божества. Тогда и Илейко, по примеру более искусных в "диалогах" с истуканами товарищей (как он надеялся) не стал ничего говорить. Есть такой народный обычай, значит он неспроста. Однако и тратить соль тоже не стал.

Он поставил на землю маленькую деревянную плошку, бывшую в его хозяйстве для неопределенных целей, уложил в ней рядом остатки ржаной лепешки и кусочек медовой соты, примостил лучину, кою и поджег кремнем. Илейко перекрестился, склонил голову и неожиданно для себя подумал: "Пожалуй, ничего говорить и не надобно, мысли тоже имеют вес слова". Наверно, не хотелось ничего изрекать, когда рядом стоят еще два человека, но и просить их убраться в лес на расстояние слуха тоже неловко. К тому же слух у Хийси таков, что сможет услышать даже комариный писк на другом берегу болота, если этого захочет.

Лив обернулся на Мишку — тот преспокойно уселся на землю, всем своим видом показывая, что никуда, даже за кустики, уходить не собирается. И Пермя, шедший неведомо откуда и неведомо куда, тоже никаких признаков спешки не проявлял. Илейко вздохнул, повернулся к большеголовой статуе и подумал:

— Прости меня, Боже, что даю волю силе своей.

— Так, если бы не дал, то слопали бы нас эти "заклятые" и даже косточки не похоронили, — прокомментировал чужую мысль леший. Или лив каким-то образом озвучил свои мысли вслух?

Илейко откашлялся, повел плечами и снова подумал:

— Не могу я каяться, потому что как-то не чувствую себя виноватым. Во многом я неправ, но в отношении с врагами — наоборот.

— На поле брани есть только ты и твой враг. В этом счастье воина. Не в сомнительной идее нести своей победой счастье народам, а в том, чтобы оказаться, если уж не победителем, то, во всяком случае, и не побежденным, — это уже несколько бесцеремонно заметил Пермя.

На этот раз Илейко позволил себе возмутиться:

— Как вам, телепатам несчастным, не совестно в чужие мысли вмешиваться?

— Ладно, ладно, — поспешно заметил новый знакомый. — Я больше не буду. Как-то нечаянно вырвалось.

— И я тоже не буду, — поддакнул Хийси. — Ты только постарайся думать потише. Не то твой шепот даже дятлам на вершинах елок слышен.

Илейко зачем-то посмотрел наверх, но никаких дятлов не увидел. От небесной синевы глаза защипало навернувшимися слезами. Небо, без единого видимого облачка, было каким-то торжественным, а елки, покачивающие своими верхушками — величественными. Если бы он когда-нибудь решил установить истукана, puujumala, то выбрал бы для него такое же место, как и это. Необхватные стволы навевали настроение, в котором не было места людской злобе, вражде, зависти, не было места людским радостям и страстям, не было места человеку вообще. Могучие ели, бездонное небо — это жизнь. Снующие по опавшей хвое муравьи и прочая мелюзга — это всего лишь копошенье испуганных борьбой за выживание существ. Да и люди отличаются от этих насекомых только размером. Нет, не только — еще душой, или отсутствием таковой. Именно поэтому муравьи не полезут всем своим прожорливым стадом грызть лесного великана, пока он с горьким стоном не рухнет, сравнявшись в конечном итоге с травой и потеряв всю силу неба. Ну, а люди — что, люди?

"Царем над собой она имела ангела бездны; имя ему по-еврейски Аваддон, а по-гречески Аполлион", — так в Книге откровений святого апостола Иоанна Богослова глава 9 стих 11 было описано последствия трубы Пятого Ангела. Упала звезда с неба, открыв кладезь бездны, где ждала-поджидала своего часа саранча, а начальником ее был Аполлон. Вот те нате! Чем ближе к концу Библии, чем новее строки, тем замысловатей Враг. Так какому Богу молиться? Попы вскликнут: истинному! Но истины-то две! Одна — от Бога. Другая — от человека. Бог не лжет — ему это без надобности. Но человек себе такого позволить не может. На первом Вселенском Соборе важнейшим вопросом был вопрос о власти. А почему не об укреплении Веры? Да потому что, какая будет власть — такую сделают и Веру.

Но истуканы, не до конца истребленные в лесу приверженцами человеческой истины, вавилоны, не полностью растащенные ими же по камешкам, сейды и кромлехи, объявленные сельскохозяйственными причиндалами — все это наследие той Божественной истины, которую не желают знать, которую стараются истребить. Так расчищается путь для прихода Бога-самозванца.

Неужели такова суть Бытия? Неужели ложь нужна для счастья? Разве можно оставаться в стороне?

Илейко, опустив голову, прикоснулся обожженной рукой к истукану: "Нет! У меня другое мнение".

Он повернулся к новому знакомому.

— Ты со мной, Наследник (perimys — наследование, в переводе, примечание автора)?

Лив успел устыдиться бестактности своего вопроса: может быть, следовало сказать что-то иное, типа — "можно, я с тобой?" Но Пермя улыбнулся одними глазами и сказал:

— Ну, если не прогоните.

— Житие мое! — хлопнул себя по лбу Мишка. — Ну вас к лешему! Как же это я не догадался сразу! Пермяк-соленые уши!

Чего там не догадался Хийси, он не объяснил. Но то, что он проделал с идолом Бога, намазав ему уши солью, и обращение к новому знакомому были как-то взаимосвязаны. Уходящая в глубину веков традиция и имя Пермя отражали одну суть: это было памятью предков, истинной памятью, наследием.

— Так, стало быть, ты и есть потомок великой Биармии? — леший не мог никак успокоиться.

— Ну, чего же тут скрывать, — согласился Пермя. — Только странно как-то называть Биармию "великой". Все земли — великие. Если только люди не начинают мешать этому величию. Но в любом случае нашу Родину никто "святой" не называл, как некоторые глупцы именуют уничтожаемые ими территории.

— Плюнь, Пермя, — сказал Мишка. — Плюнь и разотри. Ну, так что, двинем дальше?

Это уже к Илейко. Тот пожал плечами: