Чтение онлайн

Вот тогда и проявил себя Алеша во всей своей красе, или, как это он впоследствии назвал: "leijona karjuu" (лев рыкает, в переводе, примечание автора). Он не стал противиться направлению движения своего обидчика, не стал падать на колени, чтобы волочиться следом. Он побежал вперед, дернув не ожидавшего такого маневра попа за собой. Дернул, чтобы резко остановиться. Остановиться, чтобы правым локтем ударить по голове, куда угораздит. Угораздило в нос, который на такое обращение не рассчитан.

Когда второй поп бросился на помощь своему товарищу, Алеша, уже освободившись от чужой хватки, прыгнул ему навстречу сам, рыча в ярости, действительно, как молодой лев. Хотя противник был и выше, и сильнее, но этот поступок мальчишки показался ему странным. В самом деле, трудно назвать заурядным стремление потенциальной жертвы броситься грудью вперед, чтобы миг спустя вонзить свои неприспособленные для этого зубы в горло нападающего. Эх, если б не борода, забившаяся в рот, остались бы на шее попа следы на всю оставшуюся жизнь!

Алеша никому не рассказал об инциденте на конюшне, но, видимо, какие-то смутные слухи дошли до настоятелей. Во всяком случае, он иногда замечал странные, вроде бы даже опасливые взгляды своих старших товарищей. Вплоть до самого Батиханства парень был загружен самыми тяжелыми и грязными работами, какие только могли придумать изобретательные умы церковных служителей. Фантазия у них была развита хорошо.

Однажды он даже просидел всю ночь у клетки, в которой томился какой-то человек, совсем не выглядевший преступником. Был тот заключенный спокоен и кроток, не бросался на прутья и не ругался. Сидел себе в углу и рисовал на грязном полу ему одному видимые образы.

— Что ты рисуешь? — не выдержал Алеша, поставленный караулить и уже заскучавший от ничегонеделанья.

Человек ответил не сразу, ухмыльнулся чему-то своему, потом, подбирая слова, что-то заговорил и, если судить по интонации, спросил:

— Слэйвин?

Больше Алеша ничего не понял, но попробовал внести ясность:

— Отец — эрзя, мать из Ливонии.

— А чего тогда на тарабарском языке говоришь? — неожиданно вопросил на тункинском диалекте заключенный.

— Так я думал: это ты слэйвин, — ответил парень.

— А я думал, что ты — девка, — словно бы в пику проговорил человек.

Они помолчали, каждый чуть сердясь на другого. Незнакомец пробовал, было, опять чертить на полу, но передумал.

— Меня зовут Иванка, — сказал он.

— Ну да, я и не сомневался, — кивнул головой Алеша (vanky в переводе "арестант", примечание автора), но, чтобы не обижать, добавил: — А я — Попович.

Они поговорили о погоде, о холодной ночи, скверной еде и развлекающихся в доме священниках. Иванка посетовал, что ему еще как минимум до обеда сидеть, подобно зверю. Алеша поинтересовался о провинности, что привела того в такое положение.

— Да, говорят, за гордыню свою и строптивость, — ответил тот. — Вообще-то, наверно, за дело. Поставил под сомнение действия руководства, вот и сижу теперь, ожидаю участи. То ли придушат, то ли на испытательный срок отпустят. Но, наверно, придушат.

— Как это — придушат? — удивился Алеша. — Так не бывает. Сначала разбирательства, потом обвинение, потом передача светским властям, потом суд. Или у вас законы другие?

— Да законы — они везде одинаковые, — махнул рукой Иванка. — Хоть у вас, хоть у нас, хоть у тех, хоть у этих. Бежать мне надо было, так поздно теперь. Ты еще мал, многого не видал, о многом не задумывался. Ты хоть раз слыхал упоминание о священнике, сидящем за решеткой? Или — монахе? Вот то-то и оно. Чтобы ни натворили парни в ризах, в тюрьмы их не сажают. А творят они, порой, такие вещи, что страшно становится. Если удастся договориться с церковью, то и дальше продолжают свои дела. Церкви по большому счету глубоко наплевать, лишь бы послушание поддерживалось.

Арестант не жаловался на судьбу, не требовал сострадания, он просто делился мыслями. Если они окажутся понятными — хорошо, нет — значит, не время еще. Алеше было интересно слушать, до сих пор он только тем и занимался, что выживал и терпел. Вокруг все говорили, поучали, били, попадались на воровстве и прелюбодеянии. И каждый считал себя самым важным посланником Божиим, руку, падла, требовал целовать. Алеша всегда удивлялся, как это они доводят до него волю небес, в то время как он сам, сколько бы ни старался, сколько бы ни молился, а ничего не только не слышал, но даже и знака никакого не видел. Вроде бы пьяный в дугу поп-наставник должен быть глухим и слепым, так нет же — для него сплошные откровения: Бог требует, чтобы Алеша ризу поповскую стирал, опять же — кагор из хранилища тащил. Да так, чтобы ни одна собака не увидела. Чуть что не так — кулаком в ухо. И руку тянет для поцелуя. Вот ведь безобразие.

— Знаешь, что любопытно? — усмехнулся Иванка. — Не так давно во время душеспасительного разговора со мной, заблудшим, сказал один из них с самым серьезным видом, типа "ангелы Божии блюдут всех нас и накажут страшной карой за непослушание". У самого перстень рубиновый со знаком непонятным: острие, пронзающее овал, крест золотой на такой толщины цепи, что уж и не знаю, как шея выдерживает. Я его возьми, да и спроси: "А откуда ангелы за мной, к примеру, блюдут?" Он надулся, насупился и пальцем в потолок тычет: "Из чертогов своих".

— Ну, а дальше что? — спросил Алеша, когда пауза затянулась.

— А дальше мне по шее дали, да так, что вот здесь уже и очнулся: ребра болят, зубы шатаются, все тело в синяках.

— Это почему? — удивился и даже опечалился парень.

— Так я ответил: "Если чертоги, то почему в них ангелы сидят? А не черти, положим, название для которых ближе, так сказать, по духу".

Иванка вздохнул, поднялся на ноги, насколько позволяла клетка, походил, полусогнутый, взад-вперед и снова опустился в свой угол. Какой бы ни был свободный дух, но узилище для тела всегда угнетает, всегда нужно к нему приспосабливаться. Тюрьма (tyrma — в переводе, примечание автора)!

— Если Евангелие — Благая (выделено мной, автором) Весть. То Ангел — это всего лишь вестник. Чей? Евы, праматери? Или смерти (Азраил — Ангел смерти, примечание автора)? — арестант задал вопрос самому себе. — Надо было украсть что-нибудь, тогда бы на поруки выпустили, потому, как свой. А задал вопросы — значит, чужой. Придушат, как пить дать, придушат.

— Так беги! — свистящим шепотом воскликнул Алеша и принялся оборачиваться по сторонам, боясь быть услышанным.

— У тебя, что — ключ имеется? — спросил Иванка и снова махнул рукой. — Коготку увязнуть — всей птичке пропасть. Раньше нужно было бежать. Так от судьбы-то не скроешься!

Алеше было жаль этого человека. Но что он мог сделать, чтобы хоть как-то помочь или облегчить его незавидную участь? Подумаешь, вопрос задал — не рубаху же последнюю украл! И вообще: чем больше вопросов — тем больше возможность найти на них ответы, причем один из них, вполне вероятно, окажется истинным. Чепуха какая-то.

— Нет, брат, не чепуха, — сказал Иванка, потому что последнюю фразу Алеша, оказывается, произнес вслух. — Чепуха — это внимать и выполнять, отключив мозги. Казалось бы, у церкви должны быть ответы на многие вопросы, она обладает колоссальной сокровищницей знаний, она в теме уже столько лет, что по-другому и быть-то не может. Но нет! Ты посмотри на этих жрущих и смердящих стариков — любое отклонение от цели набить мошну расценивается, как предательство. И выход один: удавка на шею и закопать по-тихому где-то в лесу. Как собаку, прости Господи. Думаешь, мало "вольнодумцев"? Так оттого и мало, что истребляются они по доносу соседа по келье, по заявлению прихожанина, которому нет дела до вопросов. Разве попы какие-то другие люди, которым все человеческое чуждо? Святым быть — оно, конечно, хорошо. Вот только святость эта постигается в уединении. Но в уединении и мысли другие приходят, крамольные для духовенства. Поэтому-то они и не бегут к отшельникам, чтобы порадоваться за них, не нужны такие святые. Их можно терпеть, если они вдобавок еще и чудеса творят, народ к ним со всем почтением, но терпеть, скрипя зубами, при этом контролируя любое слово, изреченное в беседах. Чуть изменилось понимание Святого Писания — святой отшельник тут же уходит. Куда? Да все туда же, милый друг, все туда. Святые — они редко живут со сломанными шеями. В этом плане им ничто человеческое не чуждо тоже.