Чтение онлайн

Троица заложивших свои лавки купцов тоже хмурилась поблизости. Они еще не полностью протрезвели, но уже осознали содеянное. Рядом с ними в красной рубахе скалился человек с топором, подчеркивая всю серьезность происходящего.

— Садко! — зашумела толпа. — Уже идет! Гляди!

Народ расступился, освобождая проход к князю. Тот свысока негромко поинтересовался:

— Ну?

Однако его голос услышали все, прекратив прочие разговоры. Наступила тишина, так что стали слышны шорох перьев и воркованье подлых птиц голубей на постройках Судейского городка.

— Заклад остается в силе? — тоже, не пытаясь показать вежливость и учтивость, ответил вопросом лив.

Троица купцов недовольно зашевелилась. От них, казалось, даже друзья-товарищи по купеческому делу дистанцировались, как от чумных.

— Добыл? — спросил Ярицслэйв.

Садко сунул руку в бочку, с трудом поймал одну из рыбин и поднял ее, извивающуюся, над головой. Яркое утреннее солнце заиграло радугой на чешуйчатых боках.

— Ух ты, Рыба Золото-перо, — вырвался вздох восхищения у собравшихся. — Kulta-puro kala! [285]

— Нет! — взвизгнул, вдруг, один из купцов. — Я спорил на чудо! Где перо у этой puro?

Слэйвины зачастую отказывались признавать очевидное. Обычай, наверно, такой. Природа для них — всего лишь источник обогащения, да еще понты: «у меня красивее, чем у тебя, потому что комаров нет, и павлины бегают». Они не могут видеть суть, им доступно лишь обозрение выгоды. Чудо — это когда у рыбы перья золотые выросли, их отстричь, продать, а рыбу — съесть. Польза! А что можно взять с обычных puro, которых любой дурак наловить сумеет? Только уху. Но сама по себе purolohi — это уже чудо. Она могуча, она красива, она редка, черт побери. Тем более в городских стенах. Народ опять зашумел.

— И где прочие рыбы? — сохраняя самообладание, спросил князь.

Садко положил продемонстрированный экземпляр Ваське в корзину, долго водил в воде руками, наконец, изловил и вторую рыбу. Она оказалась чуть меньше по размерам, но была все той же Рыбой Золото-перо. Третью же рыбину вытащить все никак не удавалось. Один из купцов, теряя терпение, подскочил и опрокинул бочку под ноги. Садко поднял последнюю, самую крупную форель. Она успела извозиться в грязи, поэтому выглядела непрезентабельно.

— Это — не то! — закричал купец. — Она не блестит!

— Дурак! — крикнули ему из толпы.

Садко отправил рыбу в корзину к Ваське и предложил тому пробираться к выходу. Нечего мальцу здесь больше смотреть. А форель никто не договаривался князю отдавать, лучше Омельфа Тимофеевна ей займется.

— Я свою часть Заклада выполнил, — наконец, выпрямившись, обратился к Ярицслэйву Садко. — Теперь твой черед.

Народ опять притих. Все взоры — на князя. Тот криво усмехнулся, махнул кому-то рукой в толпу и спросил:

— Это кто?

Перед Садком два дюжих парня держали за руки утреннего рыбака. Тот слабо извивался и как-то по-щенячьи хныкал. Его-то зачем приволокли? Этот вопрос разрешился сразу же. Перед этой троицей выскочила женщина в сбившемся платке, так что одно ухо было выставлено, словно для того, чтобы лучше слышать. Она без всяких вступлений закричала на самой высокой ноте, какую могла одолеть, указывая пальцем на лива и кивая головой назад на мужичонку. Вопила она на коткаярвском языке, так что иногда смысл некоторых слов ускользал. Но в целом картина складывалась более-менее понятной.

— Убили! — возвещала дамочка. — До смерти убили моего мужа, весь улов отобрали, теперь детки мои голодные, сирые и несчастные. А этот убийца ныне рыбу нашу драгоценную светлому князю продает. Отрубить ему руки-ноги, кровопийце, а потом — голову.

— Кому отрубить-то? — спросил Садко. — Князю?

— Да чтоб ты сдох! — взвилась женщина. — Тебя казнить! Дайте мне топор, я сама его порублю!

Кто-то в народе засмеялся, кто-то принялся переговариваться. Ярицслэйв поднял вверх руку, привлекая к себе внимание.

— Итак, горожане, вы видите, что Садко — вор, — сказал он. — Эта женщина — ему судья.

Музыкант вздрогнул, словно от удара по лицу: женщина, да еще и судья! Не могут женщины судить — не в их это природе. А если судит, выносит какой-то приговор, кем бы она ни была, то не женщина это уже, а сука [286] , самое злобное человеческое существо.

— Я не верю, что этот вор поймал рыбу, — тем временем продолжал Ярицслэйв. — Я верю, что он ее украл у этого честного рыбака. А раз украл, то и казнить его немедля.

— Это за что же казнить-то? — выкрикнули из толпы. — За рыбу?

— За уговор! — пронзительно прокричал князь. — Кто-то может возразить?

— Я возражу! — глухой голос, словно из бочки. Народ расступился, и стало видно говорившего: богатырского сложения мужчину с длинными густыми волосами, откинутыми за спину. — Я, Сампса, возражаю. И объявляю все твои слова ложью. А тебя, Ярицслэйв — вором.

Князь не успел возмутиться, как еще один голос прогремел, не слабее предыдущего.

— И я возражу! Ты вор, князь. Таково слово Мики Селяниновича!

К ним дернулись из толпы какие-то люди, обрастая на ходу, кто ножом, кто — дубьем. Их было почти с десяток человек, кто-то ахнул: «Русы!» Но в панику никто не обратился — привычные в Новгороде люди к разным потрясениям. В том числе и к объявлению князя «вором» и к дракам между спорщиками.

Садко не стал медлить, а пошел прямиком к князю. Пришлось, правда, увернуться от шипастой палки, пронесшейся рядом с ухом, а потом локтем ударить в лицо нападавшего, чтоб тому неповадно было. Но противник удар выдержал, каким-то образом извернувшись, но не выдержал захват лива — одной рукой за мошну, другой — за горло. Поднявшись таким образом над головами, он выронил свое оружие и улетел куда-то под ноги мужику в красной рубахе с топором в руках. Тот только скривился и переложил топор с плеча на плечо.

В тот же миг с правого боку случилась какая-то сумятица, и смутно знакомый голос произнес практически в ухо:

— По сторонам глядеть разучился?

Садко обернулся и увидел Сеньку-Заразу, кулачного чемпиона Ладоги [287] , сжимающего в своих объятьях жилистого мужика с ножом в кулаке. Мужик пытался этим ножом достать своего противника, а перед этим, вероятно, метил воткнуть его в спину Садку. Лив ткнул убийцу костяшками пальцев в горло, и тот сразу же обмяк, потеряв интерес к происходящему.