Чтение онлайн

Но почему тогда глаза этого паренька были расширены от страха, а сам он забился в самый дальний угол, какой только смог найти в этих четырех стенах? Поддавшись любопытству, я даже высунулся из своего кокона боли, чтобы попытаться ощутить его эмоции, и мне это удалось.

От парня исходили волны неописуемого животного ужаса, будто он увидел что-то настолько невообразимо жуткое, что оно лежало далеко за пределами его понимания. И этот взгляд каким-то образом вернул меня из несвойственного мне состояния, заставив мою паранойю тоненько запищать.

Что он во мне увидел и почему так напуган? Вряд ли это оттого, что я отделал в одиночку всю здешнюю шушеру, не способно это пробудить такой неистовый страх в человеке. Тогда что?

— С-сволочь! — Мне в почку прилетел болезненный удар, прерывая праздные размышления и напоминая, что мы тут со странным парнем не одни. Но меня это даже нисколько не обидело. Все мое тело было приятно расслаблено, после полученной шоковой терапии, а звон в ушах будто старался меня убаюкать. — Ты погляди, ржет еще, паскуда!

Я прислушался к своим ощущениям. В горле саднило, словно я громко и надсадно кричал. Сперва я решил, что это последствия моего боевого рыка, но после слов надсмотрщика подумал, что это вполне может быть и от неистового смеха. Да уж, видимо, мне тут предстоит прослыть хроническим психопатом.

— Мужики, — отозвался другой сотрудник ФСИН, чем только подтвердил мои мысли, — да он же поехавший! Его в психушку надо, а не в тюрячку! Вы посмотрите, Тёма до сих пор продохнуть не может!

— Да кончайте вы уже трепаться, — зазвучал где-то надо мной третий голос, — давайте пакуйте тут всех. Этих троих сразу в лазарет, — я не видел на кого он указал, но тюремщики тут же бросились поднимать всех бессознательных и того неудачника, что сейчас с тихим повизгиванием баюкал свою переломанную руку, — а остальных на разбор полетов к старшему смены.

Пока нас вели по мрачным коридорам, что навевали неизгладимое чувство тоски, я не переставал размышлять. А зачем, собственно, я это терплю? Может, мне прямо сейчас следует всех прикончить и сделать из них марионеток? Но потом возражал себе, мои ли это на самом деле мысли?

В конечном итоге, я сумел убедить себя, что настоящий я не стал бы никого убивать просто так, а значит, все остальное от лукавого. Ну, разве что напавших на меня зэков мог бы умертвить. Да только зачем мне такие потрёпанные покойники, когда в этих застенках сидят сотни совершенно целых?

В общем, итогом этих разборок стало то, что нас вместе с более-менее уцелевшими уголовниками, которые могли стоять на своих двоих без посторонней помощи, привели в кабинет к какому-то худому мужичку, который, в общем-то, не производил сильного впечатления.

Когда нам начали задавать вопросы, то все арестанты дружно кивнули головой на меня и поклялись, что это я начал драку, безжалостно напавши на восьмерку беззащитных мордоворотов в одно лицо. Я в ответ только рассмеялся, и назвал их всех ссыкунами, на что избитые зэки даже не сумели ничего ответить, а лишь трусливо отвели глаза в сторону.

Зарождающуюся перепалку прервал неожиданно громкий окрик мужичка, к которому нас привели виниться.

— Та-ак! Пасти позакрывали все! Еще хоть слово, и вы у меня все в «клоповник» пойдете до конца срока пребывания! Значит так, — он стукнул ладонью по старенькому, но еще добротному лакированному столу, сделанному в те времена, когда мебель широкого потребления изготавливалась из дерева, а не опилок, — каждый из вас получает отметку о наруш…

— Ну командир, да ты чего?! — Возмутился какой-то самый смелый заключенный. — Да он же на нас напал, Христом Богом клянусь! У тебя свидетелей полный кабинет, а ты нас всех…

— Я СКАЗАТЬ ЗАХЛОПНУТЬ ПАСТЬ!!! — Этот вопль был настолько яростным, что я даже невольно прищурил глаза. — Все вы, все до единого, включая тех, кто сейчас в лазарете, получаете отметку о нарушении дисциплины и установленного порядка! Со всеми вытекающими последствиями! И я даже знать не хочу, кто из вас это начал!

— Если тебе голова нужна не только для того, чтоб фуражка держалась, то ты уже знаешь, кто начал.

Я с удивлением услышал свой собственный голос, не успев даже толком осознать, что произношу это вслух. Но для меня действительно было очевидно, что одинокий вновь прибывший осужденный не будет начинать драку против целого сброда уголовников, которые явно друг с другом состоят в приятельских отношениях. Почему это не было также понятно и этому фсиновцу?

После этой реплики худой безошибочно вычленил из толпы закованных в наручники осужденных меня и прямо-таки прижег гневным взглядом.

— Ты какой-то слишком разговорчивый для первого срока. Знаешь, что тут с такими общительными делают?

Я усмехнулся, услышав эту избитую фразу уже в третий или даже четвертый раз. Похоже, тут только ей и привыкли пугать. Затем я многозначительно стрельнул глазами в сторону остатков той кодлы, которая уже пыталась это «что-то» со мной сделать, как бы намекая, что у здешней шпаны силенок на это явно не хватит.

— А ты знаешь, — вернул я ему не менее риторический вопрос, — что тут могу сделать я?

Казалось бы, я в их глаза всего лишь одинокий осужденный, закованный в наручники, чем я могу быть опасен? Но я почувствовал, что моя завуалированная угроза проняла всех, и заключенных, и даже крикливого хлыща. Они будто ощутили, что сейчас только лишь мой моральный тормоз удерживал меня от того, чтобы не превратить всех здесь стоящих в своих ходячих кукол. Ведь момент, когда я паду в пучину нечеловеческого зверств и начну косить народ направо и налево, будет означать, что я проиграл свою борьбу. Борьбу с мраком и злом, что пустили корни уже в самую мою душу.

В кабинете повисло напряженное молчание, которое нарушалось лишь гудением длинных ламп под потолком.

— Болтливого переодеть, а то начальник нас порвет, если увидит этого боевика. А потом киньте в пресс-хату, — распорядился худой, пытаясь никак не выказывать того, что мои слова заставили его понервничать. — Остальных рассадите по двое, по трое, чтоб эта веселая грядка вместе больше не сидела. Выполнять!

Меня снова куда-то повели по угрюмым плохо освещённым коридорам, и в конце этого пути меня ждали новая камера и новые соседи. Но во мне не было опасения или страха. Мои смутные до некоторой поры мысли теперь приобрели осознанную завершенность. Я уже решил, что буду делать, а это значило, что бояться следует всем остальным…

— Ёпа-мать, Гудвин, ты чего в угол как шавка забился?! Ты же видел, что он нас месил, как бог черепаху!

Троица заключенных, временно посаженная под замок в отдельную камеру, громким шепотом выясняла отношения, чтобы вертухаи не могли их услышать.

— Пацаны, вы не понимаете…

— Да чё ты с ним разговариваешь?! — Вклинился в диалог третий собеседник, украшенный двумя прекрасными фингалами, из-за которых его глаза едва могли открываться. — По нему же видно, что он зассал просто!